Гюльназ Лежнева – Тамук. Ляйсан (страница 4)

От быка шло парное тепло. Наиля сняла с забора щетку и стала чесать быку перепачканные в засохшем навозе бока. Бык блаженно прикрыл глаза.

– Нравится? – засмеялась Наиля.

Она вычистила его всего и вынула из хвоста репьи.

– Ну где же ты умудряешься репьи находить? Невесты? – Наиля заглянула быку в карие глаза, обрамленные длинными ресницами, и вздохнула с сочувствием. – Понимаю, но ты можешь не стараться, сколько бы репьев ни набрал, невеста у тебя все равно одна будет!

– Айда, дощка, – позвала Янбике. – Скоро придет автобус.

– Сейчас приду! – крикнула в ответ Наиля.

Она повесила щетку на место, открыла загон, подставила старый ящик из-под гвоздей рядом с быком и запрыгнула ему на спину. Бык протяжно замычал и чинно вышел из загона. И так же чинно пошел по лугу. Наиля провела ладонью по прохладным рогам. Янбике называла его рога полумесяцем. А на ощупь они как камень.

Туман уже рассеивался: не опоздать бы в первый же день на автобус. Наиля спрыгнула с быка, отвела в загон и побежала домой.

Там ее ждала пшенная каша со сладкой тыквой. И новое белое ситцевое платье. Запивая кашу горячим чаем, Наиля все думала про школу. Янбике сказала, у нее будет учительница – муглимэ[20], еще будут одноклассники – друзья. Никогда у Наили не было никаких друзей, только быки да корова.

– Поторопись, опоздаешь, – сказала Янбике.

Наиля спешно допила чай и поднялась из-за стола. Неясное предчувствие чего-то радостного заполняло ее, пока она надевала платье, обувала кожаные ботики, собирала волосы в косу. Пока бесей терлась о ноги. Оборвалось это предчувствие, только когда Янбике сказала:

– Мне кажется, дощка, шаль у тебя непростая. Когда будешь задыхаться, прикрой ею лицо.

И неясное предчувствие чего-то радостного сменилось таким же неясным предчувствием беды.

Во дворе пели птицы на все лады, цвели георгины у забора, жужжали мухи. Светлое свежее утро. Наиля, вымочив ботики в росе, пробежала к калитке. Оттуда махнула Янбике:

– Я пошла!

На улице, единственной в Малом Тэмуке, редко можно увидеть людей, разве что вечером, когда скотину встречать. Сейчас по дороге к дому с кружевными ставнями шла сама Наиля. Дорожная пыль прилипала к влажной коже ботиков.

Шел Закир. Почти черный от загара – это из-за белой рубашки он казался таким черным. В руках он нес цветы. Мятые черные штаны были отчего-то с тремя стрелками на каждой брючине. На голове тюбетейка прикрывает коротко остриженные темные волосы.

Шла еще апай[21]. Тесное ей клетчатое платье обтянуло рыхлое тело, волосы такие, словно моет она их в «Белизне», – желтоватые, тонкие, спутанные, а у корней черные. Очки в жирных пятнах у оправ, правое стеклышко треснуто. В левой руке апай держала тетрадь, обернутую прозрачной клеенкой. Она читала прямо на ходу. На тетрадной обложке была нарисована собака. В правой руке апай несла старый коричневый портфель.

Не успела Наиля дойти до нужного дома, как подъехал рыжий автобус. Он пыхтел и отдувался, словно живой. В кружочке на бампере крылатый лев. А на табличке сверху написано: «Большой Тэмук».

Апай, увлеченно читая, не взглянув на детей, зашла первая, заняла двойное сиденье, на одно села сама, на другое положила портфель.

Закир пропустил Наилю вперед и тоже прошел в салон. Автобус крякнул, закрывая двери, и поехал. Его не потряхивало на ухабах, словно он и не едет вовсе, а летит. Наиля впервые ехала на рыжем автобусе, хотя когда-то уже видела здесь такой.

Обтянутых кожей красных сидений было немного. Наиле хотелось посидеть на каждом из них. Она перебегала с одного кресла на другое, пока апай не прикрикнула:

– Сядь!

Бегать по автобусу расхотелось. Наиля выбрала место у окошка. И тут только почувствовала, что дышать тяжело. Откуда-то пахло гнилым мясом, смешанным с прокисшей медовухой. Наиля стала оглядываться, чтобы понять, что же так пахнет.

Автобус резко остановился и распахнул двери.

Внутрь зашла девочка. Каштановые волосы небрежно лежали на плечах, из-под огромной кофты выглядывал край белой футболки. На ногах блестящие черные туфли с толстыми колодками на подошве. Наиля откровенно рассматривала туфли. А чтобы лучше видеть, немного пригнулась и подалась вперед.

– Что это ты там увидела? – поинтересовалась девочка.

Автобус легонько тряхнуло, и он плавно поплыл.

Наиля отвлеклась от туфель и посмотрела на девочку. Из носа у нее текли две дорожки зеленой слизи. До самого рта.

– Давай лучше подружимся, – предложила девочка, усаживаясь рядом.

– А что это у тебя такое из носа вытекло? – спросила Наиля.

– Ты чего, соплей никогда не видела? Хороша! – буркнула девочка, утираясь рукавом кофты.

Без соплей Наиля смогла рассмотреть соседку получше. На круглом смуглом лице близко посажены сердитые глаза. А чтобы не было соблазна думать, что глаза только кажутся сердитыми, девочка сильно нахмурила брови. В уголках пухлых губ засохла белая слюна. Девочка сказала, что ее зовут Азалия. Ее несвежее дыхание напомнило Наиле запах мусорной ямы в конце деревни. Люди, у которых не было кур и свиней, относили туда недоеденную кашу и картофельные очистки и другую ненужную или пропавшую еду.

К горлу подступила тошнота, Наиля отвернулась, забыв представиться.

Азалия обиженно шмыгнула носом.

– Не хочешь, значит, дружить. – И без того нахмуренные брови сошлись на переносице.

Наиля спохватилась. Ведь сегодня у нее должны появиться друзья, так говорила Янбике.

– Хочу! Очень хочу! – крикнула Наиля, снова поворачиваясь к Азалии.

– То-то же, – удовлетворенно кивнула она. – Со мной все дружат. Ведь я дочка муллы. А мулла приближенный Аллаха.

– А я недавно видела муллу, – обрадовалась Наиля, будто то, что она видела отца Азалии, делало их с Азалией ближе.

В Тэмуке много кто в Аллаха верит. Если это женщины, то они обычно платком голову повязывают и платья длинные носят. Так думала Наиля, однако Азалия сказала:

– Муглимэ наша тоже Аллаху поклоняется, если еще в другую религию не перешла, – и Азалия кивнула на апай с тетрадкой в руках.

– А как же платок? – шепотом спросила Наиля.

Азалия фыркнула.

– В свободные времена живем. Теперь уже необязательно, это раньше надо было, говорят…

Автобус снова остановился, вошли еще дети.

Воздух испортился настолько, что теперь Наиле казалось, что она лежит лицом в мусорной яме. Медленно подступала тошнота. Отхлынула кровь от лица, закололо в ногах, ослабели руки. Запрыгали черные мухи перед глазами. Наиля судорожно и бессмысленно глотала воздух, а тот, попадая внутрь, словно пытался проделать в животе дыру. Вот бы открыть окно… Азалию и всех других заволокло пеленой, Наиля прижалась лицом и ладонью к стеклу. Послышался визг и хруст трескающегося стекла. От ладони побежали по окну мелкие ручейки-трещины. Автобус встал. Хлопнули двери. В салон проникла струя свежего воздуха.

– Что происходит? – возмутилась апай. – Я тебя спрашиваю, автобус?

Автобус фыркнул неопределенно и даже как будто виновато и снова тронулся. Но дверей не закрыл. Наилю обдувало, и ей стало лучше.

Беленый дом, где была школа, прятался в золоте берез и ржавчине рябин. Автобус высадил пассажиров у покосившихся ворот. Наиля с наслаждением вдохнула хрустальный воздух сентября, рассматривая школу. Закир подошел к Наиле.

– Я говорил тебе, что меня Закиром звать? – спросил он.

Наиля перевела взгляд на Закира.

– Нет, кажется, не говорил. – Она снова услышала тот запах из сада. – Ты что, нашел суслика, что сдох в нашем саду, и носишь с собой?

Закир оторопел:

– Какой еще суслик?

Наиля начала объяснять, что в день никаха, когда они говорили с Закиром через забор, Наиле показалось, будто суслик… Но осеклась, не договорив. Дохлым сусликом пах сам Закир.

«Ой», – вырвалось у Наили. Черные мухи снова поплыли пред глазами, и она не смогла сдержать подступающей всю дорогу тошноты.

– Фу, какая гадость, – сказали сразу с нескольких сторон.

Наиле стало легче, когда вся каша оказалась на земле. Закир брезгливо поджал губы и отошел подальше. Апай в клетчатом платье опустила очки на кончик носа и посмотрела поверх них на нарушительницу порядка:

– Ага, девочка Янбике. Наиля? Больной живот?

Наиля молчала, зловоние подступало со всех сторон, словно беря Наилю в плен. Муглимэ, не дождавшись ответа, велела детям разойтись с майдана[22].

– Проходите в школу! Будто самих никогда не тошнило.

В школе ждал огромный человек. Его желтые клыки едва умещалась во рту, и от этого человек походил на жирного хряка. Муглимэ называла человека директором.

– Хаумыхегез, эфенди! – поприветствовали директора дети и выстроились вдоль стены.

Муглимэ, которая представилась Лейлой Идрисовной, достала из портфеля небольшой латунный колокольчик и позвонила, возвещая о начале линейки.