Гюльназ Лежнева – Тамук. Ляйсан (страница 3)

Янбике цыкнула, то ли из-за обжигающих жирных капель бульона, что брызнули из кастрюли, то ли от чего-то другого.

В Малом Тэмуке было непривычно суетно и шумно. Наиля ходила по саду вдоль кустов смородины и заглядывала в щели между штакетинами, чтобы получше рассмотреть двор Хабибуллиных. Там настежь распахнули ворота, расставили столы, покрыли их белыми скатертями. У входа сидел старик и играл на гармони. Из дома к столам бегали женщины в платках. Выносили золотистые конусы баурхака[12], кувшины с каким-то питьем, караваи, вазочки с медом. Наконец, вынесли тазы с вареным мясом, рассыпчатой картошкой и капустой.

Вдалеке что-то зашумело. Через всю деревню к нарядному двору ехала рыжая машина, поднимая пыль с дороги. Когда она подъехала ближе, Наиля разглядела на бампере рисунок большого крылатого льва. Машина остановилась около старика, что играл на гармони, и музыка умолкла.

Дверь открылась, оттуда выбрался человек. Голова обмотана белым тюрбаном. До пояса свешивается седая борода. Длинный белый халат туго запахнут на талии, так что было хорошо видно, как худ этот человек. Желтые скулы, словно из воска вырезанные, беспрестанно шевелились. Он что-то жевал, хотя никакой еды в рот не клал. Из дома выбежал сам хозяин:

– Хаумыхегез, эфенди![13]

Он поклонился мулле[14], протягивая обе руки для приветствия. Мулла эфенди ответил рукопожатием, и вместе они вошли во двор.

А машина захлопнула дверцу и, так же поднимая пыль, поехала дальше, в самый конец деревни, где виднелся хлев. Там машина исчезла из виду.

Появилась невеста. На смуглом лице ее едва проступал румянец, под черными густыми бровями – жгучие глаза. Смотрит с вызовом на подружек и на парней. Подружки в ответ дарят ей восхищенные взгляды. А парни смотрят по-разному: кто-то маслено улыбался и подмигивал одним глазом, кто-то виновато разводил руками. Губы невесты цвета спелой вишни припухли немного от недавнего поцелуя с женихом. Упругая пышная грудь обтянута белым шелковым платьем. Сквозь тонкую ткань видно, как она вздымается от взволнованного дыхания.

Наиля осмелела и залезла на забор, чтобы удобнее было смотреть на туй. Невеста мельком посмотрела в ее сторону, и их с Наилёй взгляды встретились. Невеста вскрикнула:

– Убы́р![15]

Хабибуллин тоже увидел Наилю и, подозвав к себе мальчишку, крикнул:

– Закир! Прогони-ка девку, сглазит.

Наиле совсем не хотелось, чтобы ее прогоняли, она торопилась уйти сама, но платье зацепилось за гвоздь в штакетине, и, пока она пыталась освободиться, мальчик подбежал ближе.

– Эй, – крикнул он, – тебе нельзя смотреть на ника́х[16]! Это плохая примета, когда убыр смотрит!

И для большей убедительности швырнул в Наилю камень. Тот угодил в колено. Больно до слез. Так и не освободив подола, Наиля спрыгнула в свой огород. Платье с треском порвалось. Закир замер, глядя на опустевший забор. А потом словно вспомнил что-то или почти вспомнил и снова закричал:

– Эй! Эй, ты живая там? Тебя же Наиля звать? Или Неля?

Наиля обиженно сопела за забором, ей больше не хотелось смотреть на туй.

– Ладно тебе, не дуйся, у меня просто сестра замуж выходит, никах у них, вон и мулла приехал из Среднего Тэмука. А тебе нельзя смотреть, вы с твоей бабкой ведьмы.

Наиля еще немного посопела. Откуда-то шел запах гнили, и Наиля подумала, что у них в саду весной умер суслик, и все лежит мертвый где-то под деревом. Мальчик не уходил, и тогда Наиля спросила его:

– А почему она решила пойти замуж?

Теперь засопел мальчик за забором. Наиля решила, он не хочет с ней говорить, однако тот ответил тихо, словно сомневался, стоит ли:

– Ну, как это «почему»? Ходила по ягоды, женихов набрала, я с ее платья всех повыбрал, а один, видно, остался.

– Как это «женихов набрала»? Их что, как ягоды в поле набирают?

– Да нет же, женихи – это репьи. Примета такая: если к тебе репей пристал, значит, скоро у тебя жених появится.

– А сколько женихов у твоей сестры? – удивилась Наиля.

– Так… один. Репьев-то много может быть, а женихов много для чего? Все равно только на одном можно жениться.

– Ага, – согласилась Наиля.

– Ну, мне пора. А ты не смотри пока, ладно? Вечером, если хочешь, посмотри. Все напьются аракы́[17] и будут драться! Это куда веселее смотреть.

И мальчик убежал к себе. Снова зазвучала мелодия, но это была не гармонь, это пел мулла.

Глава 4. Два лебедя

Урал и Шульген шли по пыльной дороге. Она вела их по выжженному солнцем полю. Вдалеке зеленел лес, звенел птичьим гомоном, дышал прохладой. Выдыхал легкий ветерок, и тот бежал по полю, обнимая ноги батыров, танцуя в сухостое. Сухостой отзывался музыкой.

У развилки стоял молодой джигит. По истоптанной траве под его ногами можно было догадаться: джигит тут стоит давно.

– Хаумыхегез. – Урал поклонился джигиту и протянул обе руки для приветствия. – Путник, скажи, знаешь ли ты, как найти дорогу птиц?

Джигит пожал Уралу руки и улыбнулся.

– Дорогой птиц идут те, кто хочет найти источник с живой… – И неожиданно замолчал, переводя взгляд с одного брата на другого.

Шульген, не дождавшись, пока джигит закончит мысль, воскликнул:

– С живой водой! Мы ищем этот источник!

Джигит вздрогнул и закрыл глаза, будто вспоминая, чем же он хотел окончить фразу. Сделав глубокий вдох, он открыл глаза. Они у него были необыкновенные. Увидишь такие однажды и уже не сотрешь из памяти. Черные и тусклые. Будто земли в них насыпано. Джигит договорил оборванную фразу так, словно никто его не перебивал:

– …водой. Источник там, где речной бык с государством на спине выбил его копытом из земли. Там, где много веков правит дию батши[18] Азраки. Там, где золотая лестница подпирает небеса. Там, куда улетают птицы, окончив дела на этой земле…

Джигит невидящим взглядом смотрел в сторону, будто говорил о самом заветном, самом родном, что было в его жизни.

– По какой же из двух дорог нам пойти? – спросил Шульген.

Джигит удивленно обернулся, с него спало наваждение, и он сказал:

– Направо пойдете – на всем пути плач и стенания круглый год. Там Стан батши Катила. Налево пойдете – на всем пути днем и ночью веселье одно, там живут дию под защитой батши Азраки. А до источника с живой водой добираются не по земным тропам. Ищите да найдете.

Джигит неожиданно повеселел, подмигнул черным глазом Уралу и растаял в воздухе.

Шульген растерянно оглядывался, ища джигита, а не найдя, предложил Уралу тянуть жребий, кому идти направо, а кому налево.

Урал подобрал с земли две веточки, зажал их в кулак и протянул Шульгену. Кому достанется короткая, тот идет налево, кому длинная – направо.

Шульген вытянул длинную, но не смог достойно принять жребий.

– Это несправедливо! Я старший брат, как я скажу, так и будет! – зарычал он. – Я иду веселиться!

Урал не спорил. Он пожал руки Шульгена и пожелал ему найти источник с живой водой. Сам же пошел туда, где плач и стоны.

Было около полудня, но небо становилось с каждым шагом все темнее и темнее. Над высокой скалой, похожей на гигантского быка, небо совсем почернело. Вокруг этой неприступной скалы бушевала черная вода. Дорога заканчивалась мостом, но тот упирался в глухую скалу. Не было никакой лестницы, ворот или хотя бы маленькой дверцы. Урал провел ладонью по холодной стене и почувствовал, что скала эта вздымается легонько и снова опускается, будто дышит. Он прижался ухом и понял: скала плачет.

Долго ходил Урал с одного края дороги на другой, но так и не придумал, как же ему попасть внутрь. Тогда он достал из кармана три волоска Арслана и поджег их.

Где-то над головой у него закричали птицы. То были черный и белый лебеди. Черный клевал белого, и белый кричал, опускаясь на каменные выступы, пытался спрятаться.

– Что же это такое! – рассердился Урал.

Он выхватил стрелу и прицелился в черную птицу, однако стрелу отпустить не пришлось.

– Оставь, пустое. Это мираж. Ты видишь то, что было давно, тогда у него еще шаль была целой… – проговорил кто-то тихо.

Урал убрал лук и только тут заметил белую птицу, забившуюся в узкую щель в скале. Это была та самая Лебедь, что он спас дома.

– Летит твой Арслан, – проговорила Лебедь, указывая крылом в небо.

Глава 5. Обостренное обоняние

Первого сентября Янбике встала, как обычно, рано и пошла в сарай. Наиля, услышав, как она грохочет ведром, тоже вскочила с кровати, подхватила корзину и выбежала на улицу. На двор опустился туман. Зябко. Наиля раскрыла двери сарая и подперла крупным булыжником, чтобы проветрить. Внутри было тепло, пахло навозом. Янбике уже смазывала корове вымя.

– А, встала уже, дощка. Ишь ты, сегодня в школу-то, – сказала Янбике.

Наиля кивнула и пошла к насестам – собирать в корзину еще теплые яйца. Куры важно поглядывали на нее, то одним глазом, то вторым, и кококали, дожидаясь завтрака. Собрав все яйца, Наиля подошла к мешкам с комбикормом и зерном, набрала две горсти и высыпала курам. Те, тут же забыв о важности, принялись завтракать, отпихивая петуха. И петух, не теряя достоинства, отошел: мол, он и сам собирался уступить женщинам.

Пока Янбике доила корову, Наиля поставила у выхода корзинку и вышла к быку. Тот все лето прожил под навесом в загоне. Огромный, серый. Маленькой Наиле иногда казалось, что это не бык, а скала!

– Халляр?[19] – спросила она у него, и тот лизнул ее в щеку.