Гюльназ Лежнева – Тамук. Ляйсан (страница 2)

«Не убивайте меня, джигиты[7]! Ваш отец ранен, его может спасти живая вода. Отпустите меня, и я скажу, где ее искать». – «Она врет!» – закрищал Шульген, он хотел свернуть шею птице.

Но Урал загородил собой птицу Лебедь. Братья подрались. Урал победил Шульгена и отпустил птицу.

Несмотря на больное крыло, она все же взлетела.

«Нужно идти дорогой птиц!» – крикнула Лебедь, скрываясь за верхушками деревьев.

Семья осталась без ужина, но Урал рассказал отцу про живую воду, и на следующее утро Янбирде отправил сыновей на ее поиски. Он выдрал из гривы верного Арслана шесть волосков, три отдал Уралу, а три Шульгену.

«Кому из вас первому понадобится помощь, тот сожжет три этих волоска, и Арслан прилетит к нему!»

Янбике замолчала.

– Они принесли ему когда-нибудь живой воды? – спросила Наиля.

– Нет, дощка. Не принесли. Он умер.

– Почему же ты раньше не говорила, что он умер?

– Так ты не спрашивала. – Янбике вытерла слезу со щеки.

– Что же было дальше?

– А дальше то самое место, где они жили, поцеловал Эрлик[8], Шайтан по-местному. Он ощень любит, когда дети не слушаются родителей, любит, когда врут. В таком месте хорошо полущается временна́я петля – Тэмук[9]. Пойдем, дощка, скотину встретим. Слышишь? Стадо идет!

Сытые коровы в золотом облаке мошек и пыли шли по улице, каждая в свой двор. А уставшие пастухи плелись в хвосте, изредка щелкая кнутами, чтобы бараны не бежали обратно в поле.

Янбике распахнула ворота, пропуская корову с бычком. А Наиля прислонилась к одной из створок, чтобы та не закрывалась, и по привычке погладила золотого лебедя по изогнутой шее.

– Ах! – вырвалось у нее. – Лебеди побелели, Янбике! Перекрасил кто?

– Што же это? – Янбике, забыв о скотине, удивленно разглядывала лебедей. Из золотого в них остались только короны.

Она вышла за калитку. Что-то казалось ей странным.

– У всех лебеди! – вскрикнула Наиля.

И в самом деле: на воротах дома напротив проступили белые лебеди. И в другом доме, что левее. И у того, что с ажурными ставнями. Все ворота стали одинаковыми: голубые с белыми лебедями…

– Это все Шайтан, пойдем в дом, балам[10], – вздохнула Янбике и заперла калитку.

Глава 3. Ходила по ягоды – женихов набрала

Наиля лежала под одеялом. Робкое раннее солнце заглядывало в комнату и щекотало веки. Просыпаться не хотелось.

Янбике хлопотала у печи, и Наиля слышала запах сдобы. Мимо кровати прошла бесей с мышью в зубах. Важная и невозмутимая кошка без имени. Она несла свою ежедневную мзду Янбике на кухню. На улице кто-то крикнул так громко, что звякнули стекла в оконной раме:

– Хозяева! Хозяева!

До Наили донесся встревоженный голос Янбике:

– Кого еще там Шайтан принес?

Входная дверь скрипнула и захлопнулась. Сон слетел, словно ветром подхваченный лист. Наиля вскочила с кровати и прижалась к окну. Янбике тяжелой поступью шла к калитке, а у забора продолжали настойчиво кричать:

– Хозяева!

Наиля накинула шаль поверх ночной сорочки и выбежала во двор.

– У вас проживают дети дошкольного возраста, – сообщили снаружи, как только засов начал отодвигаться.

Калитка распахнулась, и Наиля увидела молодого парня в зеленой тюбетейке. Парень выпустил изо рта пар и посмотрел за спину Янбике, туда, где стояла Наиля.

– Как звать? – спросил он, снова выпуская пар – теперь из носа.

Наиля подошла ближе. Ей хотелось понять, откуда пар в конце августа, но Янбике жестом остановила ее. Хотя Наиля не дошла до посетителя, она почувствовала едкий запах. От него щипало глаза и было больно дышать. Боль хватала за горло и оседала в животе. Живот сжимался в комок.

– Это защем? – спросила Янбике, щурясь.

– Мы ее в школу записываем. Ездить надо будет в Большой Тэмук. – Парень мрачно перевел взгляд с Наили на тетрадь в руках.

Наиля вжалась в забор.

– Так положено! – добавил он безразлично.

Янбике кивнула, назвала имя Наили. Парень не спеша записал его в тетради и поставил галочку напротив. Эта галочка словно давала ему право взглянуть на Наилю по-новому. По-хозяйски.

– Наиля идет в школу через четыре дня! Около того дома, – парень указал ручкой на дом с ажурными ставнями наискосок от дома Янбике, – в восемь утра ее будет ждать автобус.

Сделав, что должен, парень потерял к Янбике и Наиле всякий интерес. Он развернулся и направился на другую сторону улицы.

– Эй! Хозяева! Хозяева!

Янбике захлопнула калитку, но не отошла. К парню, выпускающему клубы пара, выбежал мальчик.

– Как звать? – спросили его.

– Закир, – ответил тот.

– Недавно прибыл. Хорошо. Через четыре дня в школу.

Янбике повернулась к Наиле.

– Ущёба – это неплохо, – сказала она, беря ее за руку. – Пойдем пить катык.

– Что за пар такой едкий? – спросила Наиля.

Янбике молчала, а уже у самой двери погладила Наилю по голове и сказала:

– Привыкай.

Дома она налила Наиле катыка и подала деревянную ложку:

– Ешь, балам.

На улице кто-то заиграл на гармони, сначала тихо, а потом все громче и заливистей.

– Что это? – встрепенулась Наиля.

Янбике прислушалась, распахнула окно на кухне, выглянула.

– Сегодня же у Хабибуллиных дощка замуж выходит! Тощно. Дощку-то я с маленького знаю, а вот сын пришлый, ох, щуствую, не к добру…

Наиля тоже подошла к окну, но в узкий проем вдвоем с Янбике не протиснуться, и Наиля почтительно ждала, когда окно освободится. Однако Янбике, насмотревшись, окно закрыла.

– Нещего там смотреть, дощка.

– А как это – замуж выходить? – спросила Наиля, с тоской глянув на окно и возвращаясь к столу.

– Это как масло сливощное встрещается с вареной крупой, и больше нет ни крупы, ни масла, а есть вкусная рассыпщатая каша.

Янбике отвернулась к печи, чтобы положить в кастрюлю с кипящим бульоном лук.

– А что дальше, Янбике?

– А дальше туй[11].

– Так у них там туй, – догадалась Наиля.