Гвен Купер – Правила счастья кота Гомера. Трогательные приключения слепого кота и его хозяйки (страница 38)
Зияющая темная дыра провисела в небе еще несколько мгновений, раскачиваясь из стороны в сторону, как египетская кобра, пытающаяся заворожить свою жертву. И мы действительно следили за ней как загипнотизированные. Затем она стала опускаться, накрывая черным от сажи и горелого мусора облаком все, на что наползала: птиц, деревья, людей, дома.
Дом, где взаперти сидели все мои кошки.
Мои ноги наконец оторвались от дорожного покрытия, и тело, прислушавшись к голове, рвануло туда, куда глядели глаза. Распихивая всех и вся, двигавшихся мне навстречу, невзирая на окрики испуганной толпы, пытавшейся прорваться в Бруклин, я шла в обратную сторону. «Извините, — твердила я всем подряд. — Извините». А что еще я могла сказать этим людям, распихивая их локтями и идя наперерез нескончаемому людскому потоку? Меня тоже толкали и даже грубо отпихивали со своего пути, но я их понимала. Я понимала: им было в одну сторону, а мне — в другую. Терпение и настойчивость — и я прорвусь. Кто-то натыкался на меня на бегу, а я все повторяла и повторяла: «Извините… простите…»
Шэрон схватила меня за руку.
— Гвен! — закричала она. — Что ты делаешь?! Нам с тобой в другую сторону! — Она решительно махнула рукой в сторону Бруклина.
—
— Гвен! — крикнула она мне в самое ухо, схватила двумя руками за плечи и встряхнула, а я подумала с каким-то холодным аналитическим спокойствием: интересно, даст она мне пощечину или нет? У меня истерика?! Какая истерика?! Ну и что, что я кричу, — я ведь все понимаю! Шэрон вновь махнула рукой уже на оставшуюся башню, которая внезапно тоже начала крениться набок. — Гвен, вторая башня может обрушиться в любую секунду. Тебе нельзя туда!
Едва она произнесла, вернее, выкрикнула эти слова, как башня стала оседать. Людской поток, двигавшийся по мосту, на минуту замер. Кто-то закрыл глаза, кто-то уронил голову на ладони, кто-то всхлипывал, а кто-то, не стесняясь, заголосил. У меня в глазах было сухо, внутри — пусто, а крик застрял в горле, когда я увидела, как новое отливающее бежевым пепельное чудовище поднялось в небо и стало сливаться с первым.
А первое тем временем уже доползло до края моста, и город пропал из виду.
— Ничего с твоими кошками не случится, — сказала Шэрон. — Они у тебя в квартире, они в безопасности, все обойдется. Вот увидишь, слово даю.
«Разбитые окна, — подумала я. — Разбитые окна и слепой кот».
— Сейчас в Финансовый квартал все равно не пропустят, — продолжила Шэрон. — Сегодня этот мост ведет только в одну сторону — обратного пути уже нет.
Обратного пути уже нет. Значит, я совершила что-то ужасное — безумную, бесповоротную и непростительную глупость: сама сбежала, а кошек бросила. Кошки дома одни. Они беззащитны. Это моя вина, моя вина, моя вина.
— Нам бы добраться до Бруклина, а там мы что-нибудь придумаем, — в голосе Шэрон послышалась нотка отчаяния. — Мы позвоним, найдем кого-нибудь, кто живет в твоем доме, —
Мы вновь повернули в сторону Бруклина. На сей раз не было уже никаких споров о том, что и как делать, когда мы доберемся до гостиницы. План был составлен без слов. Перед нами стояла только одна цель: выбраться из облака пыли и пепла, накрывшего нас в считаные минуты. Вскоре мы едва могли дышать и видеть хотя бы на шаг вперед. Мы сняли свои рубашки и повязали лица, чтобы хоть как-то процеживать воздух. В той онемевшей от бесчувствия части мозга, которая еще могла отстраненно думать, мелькнула мысль: какой все-таки странный этот мир — живешь, казалось бы, в самом технологически продвинутом городе на свете, но одна минута — и вот ты уже беженец из зоны военных действий, бредешь пешком среди таких же, как ты, спасая свою жизнь.
К тому часу, когда мы добрались до дальней стороны моста, наши кожа и волосы были серыми от пепла, а мы по-прежнему брели сквозь тучу. Мы прошли не одну милю. Ритм шагов отзывался в моей голове.
Наконец мы зашли так далеко, что Шэрон предложила идти уже не в гостиницу, а двигаться в сторону ее дома в Бэй-Ридж, который находился в десяти милях от офиса, но туда мы уже практически добрались.
— Побудешь у меня, — сказала она.
Я была благодарна, но благодарна скорее умозрительно, чем эмоционально. Я знала, что Шэрон делает доброе дело: куда бы я пошла и где бы спала, если бы не она? Но мне было уже все равно. Какая разница, где спать и куда идти, когда единственное, что было важно для меня, — вернуться назад.
Еще я хотела позвонить маме и сказать, что я в порядке, и дозвониться хоть кому-нибудь в моем доме, но мобильники молчали.
— Моя мама работает неподалеку от дома, там есть проводная связь, можно попробовать позвонить оттуда, — предложила Шэрон.
Судя по ее часам, было почти два часа дня, когда мы добрались до Бэй-Ридж. Мы шли уже почти пять часов. За это время мы забрели так далеко от Манхэттена, что стали привлекать недоуменные взгляды своими покрытыми пеплом телами. Улицы здесь были широки и опрятны, опрятными выглядели и жители. Про себя я отметила и этот порядок, и ошалелые взгляды, но внутри у меня ничего не отозвалось — все было так, как будто я ехала на заднем сиденье кеба, зная, что не имею никакого отношения к тому, что происходит за окном.
С той же отстраненностью я наблюдала, как мать Шэрон заключила ее в объятия и всплакнула у нее на плече, когда мы нагрянули к ней в офис. Другая женщина благоразумно провела меня в конец помещения. «Там есть ванная комната, если хочешь — можешь умыться», — с сочувствием сказала она. На мне были футболка без рукавов, капри и сандалии, но пепел обволакивал меня так густо, что понять, где заканчивается одна вещь и начинается другая, было почти невозможно.
Первый звонок, который я сделала, был маме, в школу.
— Спасибо тебе, Господи, наконец-то, — только и сказала секретарь, взявшая трубку, едва я дозвонилась. — Твоя мама в учительской. С ней кто-то из учителей, сейчас я скажу, что ты позвонила.
Последовала короткая музыкальная заставка, которая, путая все мои мысли, заставила меня задуматься только об одном: зачем вообще нужна такая никчемная вещь, как музыкальная заставка. А потом трубку взяла заплаканная мама. Слезы душили ее так, что она не могла толком ни говорить, ни дышать. Она даже не рыдала, а лишь протяжно всхлипывала в трубку, словно уже выплакала все слезы и на то, чтобы говорить, у нее просто не осталось сил.
За весь этот день я не пролила ни слезинки и плакать не собиралась. Если бы я расплакалась, я бы сломалась, а мне нужно было держать себя в руках. Но все слезы, что я не выплакала, вдруг подступили к моему горлу, и я беспомощно повторяла: «Мамочка, не плачь. Я в порядке, я в порядке. Не плачь, мамочка».
Одна из учительниц, видимо стоявшая рядом, перехватила трубку.
— Скажи мне, где ты остановилась, — спросила она. — Я ей все передам.
Я сказала, что пока побуду у своей подруги Шэрон, а чуть позже перезвоню и скажу номер. Повесив трубку, я попыталась набрать фойе своего дома. Ответа не было. Я попыталась дозвониться в какую-нибудь из квартир напрямую или на мобильный телефон хоть кого-нибудь из известных мне жильцов. Дома трубку никто не брал, мобильные телефоны молчали. На моих глазах растаяла надежда, что в конце концов кто-нибудь отзовется и скажет: «О господи, и ты ради этого звонила? Переживать вовсе не о чем. У нас всё в полном порядке».
«Разбитые окна, — вновь подумалось мне. — Разбитые окна и слепой кот».
Мы с Шэрон прошли еще несколько кварталов до ее жилья, уютной, обставленной цветами солнечной квартиры с двумя спаленками, и сразу же включили телевизор. Шэрон была права: обрушились не только башни-близнецы Всемирного торгового центра, но и многие здания вблизи упали или готовились упасть. Манхэттен ниже 14-й улицы был полностью перекрыт. По периметру выставили посты. Район охраняли военные и пропускали только других военных, пожарных, полицию и спасателей.
Думать о разбитых окнах было бессмысленно. Более того, эта мысль мешала переключиться на что-то другое. Она была непродуктивной. Нужно было верить, что мой дом не пострадал и c моими кошками все будет хорошо, ведь я оставила им достаточно еды и воды. Они решат, что я уехала в короткую, однодневную командировку. Потому что завтра я их, конечно же, заберу…
Мы знали, что нужно принять душ, поесть или найти себе любое другое занятие, но Шэрон и я никак не могли оторваться от экрана. По телевизору беспрерывно шли новости: прямо сейчас транслировали телефонные сообщения тех, кто остался погребен под развалинами.
Я пила так, как никогда прежде. Мне хотелось дойти до такого состояния, чтобы бутылка почувствовала мою боль, чтобы комната плыла перед глазами и я забыла, как меня зовут. Я хотела напиться до беспамятства. И к счастью, мне это удалось.