Гвен Купер – Правила счастья кота Гомера. Трогательные приключения слепого кота и его хозяйки (страница 11)

Незаметно для себя люди инстинктивно старались обращаться с Гомером поласковее. То чувство, которое возникло у меня в первый вечер наедине с Гомером: что, когда Гомер тебе доверяет, это что-нибудь да значит, — это чувство делает тебя другим. И, кажется, все мои знакомые испытывали то же самое.

В те времена Саут-Бич был населен людьми, по большей части перебравшимися сюда из других мест, оттуда, где они слыли «неудачниками» или личностями «со странностями» — словом, не такими, как все. Тут были и художники, и писатели, и травести. Встречались и такие умельцы, которые наряжались и гримировались так, что, скажем, левой половиной могли изображать женщину, а правой — мужчину. Этот номер имел неизменный успех у завсегдатаев ночных заведений. Вот почему в какой-то момент мы про себя стали называть Саут-Бич «Островом брошенных игрушек»[7].

Кто как, а Мелисса опекала изгоев и чудаков, устроив у себя в доме что-то вроде артистического салона. Вероятно, потому, что Гомера можно было отнести и к тем и к другим, кого сторонились все «нормальные» люди, — все, кто с ним знакомился, тут же подпадали под его обаяние.

Но лично я так не считаю.

Одна моя приятельница как-то спросила, почему, на мой взгляд, на нас так действуют истории о животных, совершающих героические поступки. Взять, например, кошку, вынесшую котят из горящего дома. Или пса, что пересек пустыню в Ираке (а это миль пятьдесят), чтобы найти кормившего его солдата.

Вопрос застал меня врасплох, и ответила я уклончиво: мол, сама чувствую их обаяние. Но несколько дней спустя мне вдруг подумалось, что эти поступки почти материальное свидетельство объективного морального порядка. Иными словами, они воплощают в себе божественное начало. Они, как мне кажется, подтверждают: то, что нам дорого и трогает нас до слез — любовь, отвага, верность, альтруизм, — вовсе не абстракции, придуманные из ничего. То, что они не чужды и животным, показывает человеку, что все это часть бытия. Это вовсе не выдумки, которые просто передаются из поколения в поколение в виде сказок или мифов.

Слепота Гомера не одарила его сверхъестественными способностями. Она не сделала его проницательнее и не наделила умением видеть то, что скрыто в характерах других животных. Однако она открывала лучшее в тех, кто окружал его. Нашим друзьям было известно, что парочка, которая принесла Гомера в ветеринарную клинику, настаивала на его усыплении. Еще десяток других людей, не раздумывая, отказались приютить его. Такое положение вещей неминуемо разбивало всех, причастных к судьбе Гомера, на два лагеря: «мы» и «они». Быть одним из «нас» означало осознавать всю незаурядность Гомера, быть к нему добрее и не отвергать его, несмотря на его несходство с остальными. Это значило быть лучше и выше «них», отказавшихся от него.

Кошки по своей натуре — хищники-одиночки. Так по-научному зовется то, что может наблюдать каждый из нас. Они куда независимее собак, предпочитают со всем справляться самостоятельно и, в отличие от собак, любят оставаться наедине с собой.

На воле собаки собираются в стаи. Кошки же охотятся поодиночке или образуют нестабильные социальные группы, ориентированные больше на соблюдение территориальных границ друг друга, нежели на совместную добычу пищи.

Гомер всегда был «стайным». Инстинкт, куда более острый, чем у большинства кошек, подсказывал ему: безопасность зависит от размера стаи. А его стаей стали люди. Я была вожаком, и того, кого представляла Гомеру, он безоговорочно считал своим. Все до единого полагали, что именно этот котенок будет отличаться особым недоверием к чужакам. И все без исключения ошибались: Гомер относился к людям чрезвычайно благосклонно. Свое расположение он выражал тем, что забирался на колени к новому знакомому и принимался мурлыкать и тереться о него в знак дружбы.

Мне припомнилось, как однажды, когда я выпутывала перепуганного Гомера из паутины шерстяного платка, кто-то из моих приятелей подивился вслух несвойственному мне долготерпению. Замечание это заставило меня призадуматься. Впервые в жизни мое терпение отметили — потому, вероятно, впервые, что как раз терпением-то я и не отличалась. Не то чтобы я не была совсем уж нетерпеливой… Однако каждый раз это требовало от меня приложения осознанных усилий и уговоров вроде: «Всё в порядке… не торопись, потихонечку…» Так обычно люди уговаривают себя делать то, что не дается само собой.

Но с Гомером мне не приходилось напрягаться или переступать через себя. Все, что бы я ни делала, получалось словно бы само собой.

Со своей стороны, Гомер тоже особо не философствовал. Ему было известно лишь то, что он счастлив и любим. И с течением лет он будет делать вещи, которые продолжат удивлять меня все больше и больше.

Но самые невероятные события и вовсе совершались без его участия. Они случались просто потому, что он был рядом.

Глава 5. Еще один котенок в доме?

Всякий просящий защиты и странник является братом Мужу, который хотя бы чуть-чуть прикоснулся к рассудку.

Пока Гомер носил швы и ошейник, от Скарлетт и Вашти его нужно было держать подальше. Маневр оказался не из простых. Требовалось выделить Гомеру достаточно времени и места для ознакомления с новым домом. Одновременно надо было нейтрализовать Скарлетт и Вашти, причем так, чтобы они не ощутили нехватку любви и внимания из-за появления нового котенка. В теории это выглядело легче, чем на практике. Когда дома была Мелисса, можно было оставить Гомера с ней при условии, что они закроются в ее спальне, а на оперативный простор выпустить Скарлетт и Вашти. Когда же Гомеру или Мелиссе, а то и обоим сразу, надоедало сидеть в заточении, я шикала на кошечек, загоняла их в свою спальню и выпускала на волю Гомера. Если ночь заставала Скарлетт и Вашти в моей спальне, я выпроваживала их под благовидным предлогом, а к себе забирала Гомера.

Поскольку эта процедура повторялась изо дня в день, я вскоре стала напоминать себе любвеобильного героя французского фарса, который только и занят тем, что открывает и закрывает разные двери, стремясь не допустить роковой встречи жены и потенциальной любовницы. Дошло до того, что при скрипе двери, ведущей в спальню, мне стали чудиться желчные взгляды Скарлетт и Вашти. «А мы всё знаем», — казалось, говорили они.

Скарлетт такой порядок вещей вполне устраивал. А вот с Вашти, которой едва исполнился год, все было сложнее. Кошечкой она была общительной, а общаться она больше всего любила с людьми и прежде всего со мной. Она не следовала за мной по пятам, как Гомер, однако до его появления в нашем доме переходила за мной из комнаты в комнату. Ночи она проводила, свернувшись калачиком у меня на подушке. Прошла всего неделя, как от этой самой подушки ее отлучили, и Вашти заметно помрачнела.

Зато Скарлетт у нас слыла кошкой независимой. Уже в два года она давала основания нелюбителям кошек всех мастей усматривать в ней даже некоторую надменность, которая граничила с чопорной нелюдимостью, если не сказать брезгливостью, свойственной не просто «сливкам», а «взбитым сливкам» общества. Видели бы вы, что происходило, когда кто-то норовил ее погладить, приласкать или иначе покуситься на ее личное пространство. По этой причине у Скарлетт возникали серьезные нелады в такой сфере, как «связи с общественностью». Даже моя близкая подруга по колледжу Андреа, жившая в Калифорнии в компании двух своих кошек, обозвала Скарлетт «несносной».

Вставая на защиту Скарлетт, я ловила себя на том, что своей аргументацией чрезвычайно напоминаю безропотную подругу провинившегося бойфренда, которая пытается оправдать его в чужих глазах. «Ты ее просто не знаешь! Когда мы вдвоем, она такая милая и ласковая!» И ведь правда: Скарлетт и впрямь была не прочь проявить чувства наедине. Она могла потереться о тебя спинкой и немного помурчать. Духовной близости способствовали такие занятия, как «догони бумажный шарик» или даже заурядные прятки, но при условии, что мы играем один на один. Помимо меня к совместным играм допускалась и Вашти. Однако и ее Скарлетт приучила к тому, что играть они будут избирательно, когда сама Скарлетт к этому расположена. Во всем остальном кошка предпочитала уединение. Вынужденное затворничество, когда дом переходил в распоряжение Гомера, печалило ее не в плане ущемления свобод. Оно оскорбляло ее достоинство — как будто там, за стеной, я презрела ее общество и якшаюсь со всяким сбродом.

Не знаю, как там у других, а для меня самыми тяжкими в миротворчестве оказались утренние часы. Надо было уходить на работу и запирать Гомера в своей ванной, чтобы кошки невзначай не добрались до послеоперационных швов. Как только я заносила его внутрь, он начинал выть. Это был не жалобный кошачий вопль, знаменующий попранную свободу, а душераздирающий, проникающий до кишок животный ужас.

Как оказалось, единственное, что по-настоящему пугало бесстрашного Гомера, — это остаться одному. И тому было объяснение. Пусть сам Гомер и не осознавал, что слеп, древнейший инстинкт подсказывал ему: опасность обычно застает тебя врасплох. Тот же инстинкт давал ему понять, что, когда вокруг люди или другие кошки, опасность не сможет подкрасться незаметно. Потому-то все в нем отчаянно противилось одиночеству. Не помогало ничего. Ни обустроить особое гнездышко из ношеных вещей с моим запахом. Ни постоянно включать на волну NPR[8] радиоприемник, что лично на меня действовало очень даже успокаивающе. Слыша, как он убивается за дверью, нужно было собирать всю свою волю в кулак, чтобы не броситься вызволять его из ванной. Моим первым побуждением как раз и было распахнуть дверь, ворваться в ванную, подхватить его на руки и успокоить: мол, пока я рядом, бояться нечего. Но жалость приходилось оставлять на вечер. Зато как представишь себе, каких только страхов он ни натерпелся один, во тьме, на городских улицах, пока его не подобрали и не отнесли к ветеринару, — и вот тебе бессонная ночь. Сколько таких ночей я не смыкала глаз, прижимая его к себе и зарываясь лицом в теплую шерстку.