Гвен Купер – Правила счастья кота Гомера. Трогательные приключения слепого кота и его хозяйки (страница 12)
Наконец, через неделю после его появления в доме, наступил великий день: кажется, нить на шве рассосалась. А это означало, что можно было снять ошейник. Теперь он сам сможет вылизываться, а мне не придется подмывать его после того, как он сходит в песок. И самое главное — уйдут в прошлое все страхи одиночества.
— Хотя иногда одиночество — это даже хорошо, — предупредила я его по дороге в ветеринарную клинику, представив, какой прием может оказать ему Скарлетт.
— Мя-я-у-у-у! — отозвался Гомер из своей переноски на заднем сиденье.
Освобождение из пластиковых колодок можно было описать одним словом — экстаз. Выпущенный из переноски, в которой он путешествовал в клинику к Пэтти и обратно, Гомер не раздумывая метнулся в гостиную. Там он просто обрушился всей спиной на коврик и принялся кататься с боку на бок. Можно себе представить, как его восхищала возможность двигаться в недопустимых до этого пределах.
Скарлетт и Вашти вошли в гостиную с известной долей опаски. Отчасти кошки ожидали очередного изгнания в спальню, отчасти испытывали понятную подозрительность к незнакомцу. Гомер, который все еще катался спиной по ковру, при появлении дам вскочил и сел в положение «смирно».
Я всегда считала его маленьким. Ему-то и было всего ничего — от силы шесть недель отроду. Но когда Скарлетт и Вашти окружили его с двух сторон, он и вовсе показался мне карликом среди великанов. Затаив дыхание, я наблюдала за важным ритуалом. Кошки по очереди обнюхивали Гомера, подаваясь назад и прищуриваясь всякий раз, когда он пытался совершить встречную попытку. Когда же он выбросил вперед шаловливую лапку, кошек, словно пружиной, отбросило на безопасное расстояние. А Скарлетт тут же отвесила ему подзатыльник, который означал: во время смотра никаких вольностей она не позволит. Гомер отдернул лапку. Он даже вроде бы втянул голову в плечи и напрягся, но остался, однако, сидеть как сидел.
Вашти еще раз обнюхала его и стала нежно вылизывать за ушком. Этот ее жест меня весьма обнадежил, как, видимо, и Гомера. Он вновь поднял голову и даже попытался обнюхать нос самой Вашти, а лапкой дотянуться и потрогать ее мордочку. Испугавшись прикосновения, Вашти отпрянула, с изумлением озирая Гомера с недосягаемого для его лапок расстояния.
Тем временем Скарлетт решила, что с нее хватит, и медленно, словно нехотя, направилась прочь, приглашая за собой и Вашти. Какую-то секунду Гомер колебался, а затем поковылял следом. Заметив это, Скарлетт ускорила шаг, удаляясь в опочивальню и как бы тем самым намекая, что присутствие там Гомера излишне, если вообще уместно.
— Ничего, вот попривыкнете друг к другу, — произнесла я с уверенностью куда большей, чем подсказывало мне внутреннее чувство.
«Уж это вряд ли», — всем своим видом выражала Скарлетт, в подтверждение моих догадок переходя с шага на бег.
Меня, бывает, спрашивают, а знают ли Скарлетт и Вашти, что Гомер слеп. Мне думается, слепота — понятие слишком абстрактное для кошачьего ума. Обычно я отвечаю так: похоже, Скарлетт и Вашти довольно быстро догадались, что Гомер не такой, как они, — в чем-то неловок, где-то груб. Словом, если это и кот, то не слишком удачный. Но затем они стали принимать его таким, как есть.
Со стороны я замечала их смятение, когда расшалившийся котенок, влетая с разгона на высоту кушетки, буквально сваливался кому-то из них на голову. Этим он вырывал кошек из дремоты и, пугаясь сам, шарахался назад. Неужели сразу не мог заметить, что спальное место уже занято?! Разбуженные этим варварским способом, Вашти и Скарлетт недовольно морщились и бросали на меня косые взгляды: что с ним, с этим новым парнем?
Кроме того, Гомер был склонен куда к более жестоким играм, чем привыкли они. Взять хотя бы их излюбленную забаву, которую обычно затевала Скарлетт, втягивая в нее азартную Вашти. Происходило это так. Улучив момент, когда Вашти была к ней спиной или попросту отвлеклась, Скарлетт вдруг прыгала на нее. При этом она норовила «съездить» подруге передней лапой по уху — разок-другой, а то и третий. При этом, распуская лапы, она никогда не выпускала коготков — одно из главных условий игры. Вашти в долгу не оставалась, и вскоре обе кошечки оказывались втянуты в то, что у боксеров называется «обмен ударами». Так продолжалось, пока Скарлетт не решала, что Вашти, пожалуй, нанесла ей на одну оплеуху больше, чем позволял дух игры. Решив это, Скарлетт поджимала уши и выгибала спину. Тем самым она объявляла игру законченной, после чего противницы как ни в чем не бывало расходились по разным направлениям.
Гомер был мальчиком, и девчачьи нежные забавы не отвечали его натуре. В нем жила жажда великих сражений, где в драме не на жизнь, а на смерть яростный натиск порой торжествует над ничтожеством проигрышных шансов. Так что в Гомеровом понимании игры такому приему, как «съездил по уху и убежал», даже места не находилось. Настоящей игрой считалось не просто запрыгнуть на спину Скарлетт или Вашти, а завалить их. Несмотря на превосходящие силы и сопротивление, котенок стремился пришпилить их к полу до жалобного писка. С этой целью в ход шли и зубы, и когти, которые запускались везде, куда удавалось достать.
Однако он вовсе не хотел их как-то обидеть. Если слышал визг, издаваемый жертвой от боли или злости, он тут же смущенно отступал. Но сам-то котенок знал: все, на что он не мог наложить лапку, могло
Когда я болтала перед ним ниточкой с фантиком, то, вместо того чтобы ловить фантик (забава, никогда не надоедающая ни Скарлетт, ни Вашти), учуяв движение нити, он тут же норовил вцепиться мне в руку. Когтей Гомер не жалел, упреждая исчезновение руки вместе с фантиком. Тот же рефлекс срабатывал и в его захватническом отношении к общим кошачьим игрушкам. Если, скажем, Скарлетт и Вашти катали между собой бумажный шарик, Гомер, улучив момент, бросался на него и пускал в ход когти. Он не мог позволить шарику укатиться в невидимую даль. Скарлетт и Вашти неизбежно покидали игровое поле, ибо не видели смысла развлекаться без инвентаря. Гомер оставался гонять шарик в одиночестве. Из-за внезапного исчезновения других игроков на его мордочке застывало недоуменное выражение: как, неужели никто больше не хочет повеселиться?
В общем, коготки он использовал по полной, не щадя шкурки других кошек. Правда, Гомер делал это без умысла, по своей природе. Не один час потратила я на то, чтобы отучить его от привычки выпускать когти, играя с ним сама и одергивая грозным «нельзя». Как только когти появлялись, я всякий раз прекращала игру и даже добилась кое-каких успехов. Но помимо меня существовали еще Вашти и Скарлетт, на которых эти успехи пока не распространялись.
Но что больше всего поражало Скарлетт и Вашти (почти пять и четыре кило соответственно), так это настойчивость, с какой он неустанно выслеживал их. Да скажем прямо: он охотился. Если бы котенок хоть мельком увидел, насколько они крупнее него самого, возможно, это отбило бы всякое желание.
Однако оценить их размер Гомер не мог. Более того, не исключено, что он и вовсе не имел понятия о сравнительных величинах. По своему возрасту — всего шесть недель — он и ходил-то пока вперевалочку. Но в глубинах подсознания видел себя одним из племени Больших Котов — то ли пантерой, то ли горным барсом. Впрочем, каким бы великим охотником он себя ни воображал, его охотничьи потуги вряд ли производили должное впечатление на окружающих. Взять ту же Вашти. Считая ее добычей, он всегда мог запросто запрыгнуть к ней на спину. Вашти долгие часы приходилось повиноваться прихотям Скарлетт, так что она вполне усвоила философию стоического непротивления неизбежному злу. Как бы котенок ни трепал ее за холку, издали он выглядел как маленький черный булыжник на хребте белой горы. Гомер пытался принудить ее либо к сопротивлению, либо к писку о пощаде, но Вашти терпеливо сносила его возню. Лишь иногда она бросала на меня безропотный взгляд: и где же гуманное обращение с животными?!
Скарлетт, напротив, не давала себя в обиду, и Гомер получал настоящий отпор. Для него она стала кем-то вроде Моби Дика, Белого Кита, его личной извечной Немезидой. В какой-то сказке наградой главному герою в конце долгого пути по радуге-дуге был горшок с золотом. Гомер, похоже, был готов преодолеть не меньший путь, если бы наградой на том конце радуги стала безоговорочная капитуляция Скарлетт.
Если желания и воли ему было не занимать, то выбранная тактика никак не отвечала стратегической цели. Заложенное инстинктом умение Гомера бесшумно подкрадываться к добыче вплоть до последнего решительного броска сводилось на нет обстоятельством, о котором он даже не подозревал. Подобраться к намеченной жертве
Наблюдение за тем, как Гомер предпринимал очередную попытку налета на Скарлетт, можно было сравнить с просмотром уже известной тебе театральной драмы. Угадать, когда он приступит к охоте, не составляло большого труда. Сигналом к тому был внезапный наклон головы, когда на другом конце комнаты он улавливал легкий шорох, выдававший присутствие Скарлетт. Котенок припадал к земле и на несколько шажков пододвигался в ее сторону. Затем замирал на месте. Потом снова полуползком делал три-четыре шага вперед и вновь замирал. Еще несколько шажков, еще остановка. Так он потихонечку подбирался к Скарлетт по всем правилам кошачьего охотничьего искусства, совершая только одну оплошность: к противнику он подступал в лоб.