Гвен Купер – Правила счастья кота Гомера. Трогательные приключения слепого кота и его хозяйки (страница 10)
— Я в точности как Мэри, — как-то заметила я Мелиссе. В ответ она недоуменно взглянула на меня, и я разъяснила — ну, как в детской песенке: «Куда бы Мэри ни пошла, ягненок шел за ней».
Поначалу я думала, что Гомер выслеживал меня с упорством ищейки, потому что боялся пуститься в свободное плавание. Пэтти предупреждала, что он вряд ли избавится от вполне объяснимой робости. И уж наверняка не станет таким же независимым, как другие кошки. «Зато он не узнает, что слеп, — добавила она. — Не будут же другие кошки говорить ему: “Слышь, приятель, ты что, слепой, что ли?”»
Но вскоре стало очевидно, что Гомера не пугает перспектива изучать квартиру самостоятельно, без преследования меня по пятам. Однако если он нашел самый быстрый и доступный способ освоиться в неизвестности, на собственной шкуре ощутив, какую опасность таят ножки столов и подставки для зонтиков, то для других… Если раньше не было ничего криминального в том, чтобы скинуть пару туфель прямо в прихожей или бросить мокрый зонтик на пол, то сейчас подобные действия граничили с преступлением против животных. Вернее, против одного вполне конкретного животного. Не задумываясь, я переступала через всякие разбросанные вещицы, что изо дня в день меняли свое местоположение. Но Гомер, неуклонно следовавший за мной, не огибая их, а по прямой, спотыкался и замирал на месте в недоумении. Он всякий раз силился понять, откуда взялась преграда там, где еще вчера ее не было. «Разве это лежало здесь вчера? Что-то не припоминаю…» Стыдно признаться, но моя «порядочность» (в смысле стремления к порядку) всегда оставляла желать лучшего. Однако наша с Гомером совместная жизнь требовала не просто порядка, а порядка на порядок выше прежнего. И вскоре чистота вошла у меня в привычку, что и определило мою дальнейшую жизнь.
Гомер не знал не только о своей слепоте, но и о том, что, по всем прогнозам, он должен был чувствовать себя ущербным и не усердствовать понапрасну. Не ведая об этом, он совал свой носик всюду, куда только мог дотянуться. Чем бы я ни занималась, он неизменно должен был быть в центре событий. Если я наводила порядок в шкафу, Гомер возился рядышком, «перебирая» стопки старой одежды или копошась в коробках. Если я нарезала бутерброды, Гомер цеплялся за мои джинсы (он и теперь предпочитает джинсы любой другой одежде) и, перебирая коготками, карабкался на кухонную стойку. Если я присаживалась на диван, Гомер не успокаивался, пока не добирался до моей макушки и не устраивался сверху. Он не слазил до тех пор, пока я могла держать голову прямо. Котенок все еще носил свой конус. Как-то вечером, поймав наше с ним отражение в темном провале окна, я даже испугалась. Оттуда на нас взирало некое футуристическое создание — получеловек-полукиборг. Нередко случалось, что Гомер, как и всякий котенок, засыпал за каким-нибудь своим кошачьим занятием. При этом он сжимал в коготках украденный клочок бумаги или обнимал миску. Так слуги в «Спящей красавице» были зачарованы вместе с ней и впали в летаргический сон, продевая нитку в игольное ушко или досаливая суп в котле.
Неутомимый исследователь, Гомер освоился удивительно быстро. Нам с Мелиссой оставалось лишь удивляться, как через каких-то два дня он уже свободно передвигался повсюду. Котенок дал маху один-единственный раз, когда, по нашему с Мелиссой наблюдению, не на шутку разыгрался в погоне за хвостом, будто тасманский дьявол. Из-за этого малыш совершенно потерялся в пространстве. В подобных случаях стук, с которым он бился коническим воротником о стену или ножку стола, как эхо колокола, разносился по всему дому.
Первое время мы с Мелиссой давали Гомеру волю во всем. Во всем, кроме одного — застольных манер. Необходимость субординации и дисциплины мы с ней поняли в тот вечер, когда решили приготовить ужин на двоих и разделить его в компании котенка. Едва мы расселись по разным концам дивана, как Гомер тут же запрыгнул следом. Он бесцеремонно забрался прямо в мою тарелку и набросился на то, что лежало поближе.
Происходящее напомнило мне сценку из «Сотворившей чудо»[6], когда до прибытия Энн Салливан Хелен, обходя семейный обеденный стол, таскала кусочки еды изо всех тарелок. Такое поведение мне показалось однозначно неприемлемым, и я решила пресечь его на корню.
Решительно подхватив котенка на руки, я опустила его на пол. Свои действия я подкрепила твердым: «Нет, Гомер!»
Гомер задрал голову назад и в сторону — жест, который я вскоре научилась безошибочно распознавать. Означал он вот что: по моему тону котенок пытался угадать, чего именно я добиваюсь. Эту позу он примерил несколько раз, словно переспрашивал. А затем исторг истошный, идущий откуда-то из глубин, раздирающий душу вопль: «И-и-и-и-у!» Должно быть, для его производства понадобились все кошачьи силы.
Положив две лапки на край дивана, он повторил еще раз: «И-и-и-и-у!» Теперь его вопль выражал неподдельное возмущение.
Мы с Мелиссой едва удержались от гомерического хохота, однако остались непреклонны. «Нет, говорю!» — повторила я еще раз.
Обратив к нам мордочку, Гомер посидел так еще с минуту. Он словно ждал, что вот-вот мы смилостивимся над ним. Но, не дождавшись, горестно вздохнул и поковылял к своей миске в другую комнату. Поступь его была нарочито неспешной, словно таким образом он сообщал нам: «Ну и не надо. Я и без вашей еды обойдусь».
Таков был первый дисциплинарный урок, который мы преподали Гомеру. А закрепить его следовало как можно быстрее. Ожидалось нашествие близких друзей, у которых появился такой прекрасный повод для визита, как знакомство с нашим котейкой. Гомер, если что-то и любил больше всего на свете, так это знакомиться с новыми людьми. Вот только эти самые люди позволяли ему все, на что он был горазд. Незаметно для себя Гомер оказался на попечении огромной семьи. «Нет заботливее на свете тех, кто этого хотят: теть и дядей в котсовете, что в ответе за котят». Для краткости мы с Мелиссой окрестили всю честную компанию «Советом семи нянек». Туда входили бесчисленные крестные, которых хлебом не корми — дай стянуть с тарелки кусочек тунца, индейки или хотя бы тефтельку и незаметно переправить ему. Кроме того, все члены этого союза считали своим долгом заваливать Гомера игрушками как из своего детства, так и специально приобретенными в кошачьих отделах окрестных зоомагазинов. Эти игрушки немилосердно гудели, жужжали и звякали колокольчиками на все лады. Словом, они влекли и манили своей способностью производить звуки. Все, и я в том числе, исходили из убеждения, что игрушки со звоночками и пищалками больше подходят слепому котенку, чем разноцветные перышки и финтифлюшки.
А вот церемония представления должна была проходить по строго установленной форме. Иначе Гомер вместо дружеского расположения выказывал настороженность. Поскольку усы у него попадали за дужку конуса, движения даже под самым носом Гомер не ощущал. Значит, его могла испугать рука, протянутая к нему из ниоткуда, если только она не принадлежала мне.
Посему для знакомства был разработан целый ритуал. Вначале я должна была взять нового человека за ладонь и провести наши руки под носом у Гомера. Он улавливал мой знакомый запах и понимал, что сопутствующий запах одобрен «мамой». Тогда котенок был готов дружить. Физический контакт был для Гомера источником неизбывной радости. В отличие от зрячих кошек, он был, если так можно выразиться, куда более тактилен. Просто обожал тереться носом, подлащиваться, чесаться спинкой и даже зарываться всем телом во что-нибудь мягкое и живое, лишь бы его ощущать.
А вот что приводило всех наших гостей в изумление, так это его способность отличать людей, с которыми он был хотя бы мимолетно знаком, от тех, с кем сталкивался впервые.
— Мы с ним виделись ровно пять минут, — удивился один мой приятель. Он попал к нам в дом во второй раз, и Гомер тут же подошел к нему и без предисловий забрался на колени. — Как он меня опознал, если даже ни разу не видел?!
— Он тебя
Что поражало в Гомере не меньше непревзойденного нюха, так это его способность слышать то, чего другие (даже кошки) расслышать не могли. Помню, одна моя знакомая решила проверить широко известную теорию о том, что бездействие одного из органов чувств обостряет восприятие других ощущений. Она принялась беззвучно помахивать рукой метрах, наверное, в тридцати от Гомера, который мирно дремал у меня на коленях. Едва она повела рукой, как Гомер вскинул голову, навострил уши и нос и шея его повернулась туда, откуда шел звук. Пока в этом ничего необычного не было. Когда он бодрствовал, его уши и нос всегда работали. Даже могло показаться, что состояние покоя ему было просто неведомо. Но вот что поразительно: каким образом движение воздушных потоков от руки, что бесшумно ходила вверх-вниз, достигло ушей Гомера с силой, достаточной, чтобы его разбудить? Он тут же спрыгнул на пол и стал покачивать головой в такт движению руки. Затем вразвалочку пересек всю гостиную, выйдя точно на мою знакомую, поставил лапки ей на ноги и вытянул шею.