Густав Майринк – Том 2. Летучие мыши. Вальпургиева ночь. Белый доминиканец (страница 46)
Бичуемая сладострастной жаждой, которую ее престарелые родственники принимали за чрезмерную любознательность, бродила она теперь по Градчанам от одной кровавой достопримечательности к другой, от одного изображения мученика к другому; и каждый серый потрескавшийся камень, который бы она раньше просто не заметила, рассказывал ей о кровопролитиях и пытках, из каждой пяди земли поднималось кровавое испарение; когда она взялась за медное кольцо на дверях часовни, в которое когда-то вцепился король Вацлав, умирая от руки своего брата, ее пронзило ледяным смертельным страхом, впитавшимся в металл, но страх этот сейчас же превратился в бешеную раскаленную похоть.
Градчаны со своими молчаливыми застывшими строениями стали
Поликсена машинально отсчитала восемь ударов башенного колокола, встала, спустилась в помещение для прислуги. Огромная людская занимала весь первый этаж дворца барона Эльзенвангера.
Старый слуга в полосатой куртке подошел к Поликсене, расцеловал в обе щеки и усадил во главе длинного дубового стола.
На противоположном конце стола сидел кучер князя Лобковица, молодой русский с сумрачным лицом и глубоко запавшими черными глазами, — вместе с прислугой из других дворянских домов он был приглашен на традиционный ужин; рядом с ней — татарин из степей Киргизии, гладковыбритый череп прикрыт круглой красной войлочной шапкой.
Поликсене сообщили, что это берейтор принца Рогана, бывший караванный проводник исследователя Азии Чомы Кёрёши.
Божена — в выходном платье, на подколотых косах старенькая шляпка с лихо торчащим пером (рождественский подарок графини Заградки) — вынесла угощенье: куропатки с зеленью и нарезанные дольками ржаные кнедлики с повидлом.
— Вкуси от наших яств, Поликсена! — сказала старая кухарка Эльзенвангера и ободряюще подмигнула молодым посудомойкам и горничным; они сгрудились вокруг стряпухи, как вокруг наседки, рассчитывая укрыться под спасительным ее крылом, если благородной соколице вдруг придет в голову хищно броситься на них со своих высот.
Поначалу над обществом, состоявшим примерно из двадцати мужчин, женщин и детей, тяготела известная скованность,
Только татарин, Молла Осман, молча поглощал свой ужин, пользуясь при этом пальцами, которые он всякий раз споласкивал в чаше с водой. Сумрачный русский тоже не проронил ни слова, лишь время от времени бросал в сторону юной контессы долгие пронизывающие взгляды.
— Скажите, — начала Поликсена, когда блюда были убраны и на столе появились чай и вино, — что тогда, собственно, произошло? Это в самом деле правда, что лунатик...
— Истинная правда, ваша милость, — с жаром вступила Божена, но, захлебнувшись после кухаркиного тычка в ребра, быстро поправилась: — Вот те крест, Поликсена, собственными глазами видала! Одно слово — уж-жас! Как только Брок залаял, я сразу поняла, что дело плохо... а господин барон возьми
так прямо и скажи: «Смерть в доме». А потом он, дьявол, ка-ак сорвется со стены-то с этой да ка-ак полетит! Ну... ну ни дать ни взять, огненный петух во-от с эдакими горящими глазищами. Да кабы не мой Шотек, — она истово чмокнула висевший на шее амулет, — отдала б Богу душу на том самом месте. И ведь как, дьявол, зыркнул на меня! Ну а после он ка-ак треснется об изгородь (ну об ту, об тисовую) да ка-ак грохнется оземь, jako... jako z rouru — как из трубы вылетел. Пан Лукота, — обратилась она к седому камердинеру, — будьте свидетелем.
— Чепуха, — буркнул старик, недовольно покачав головой, — все было совсем по-другому.
— Ну да, конечно, им, видите ли, свидетелем быть не с руки, — горячилась Божена, — да вы просто-напросто струсили, пан Лукота.
— Как? Он и вправду летел? — недоверчиво спросила Поликсена.
— Истинная правда. Вот те крест!
— Свободно парил в воздухе?
— Да не сойти мне с этого места!
— С горящими глазами?
— Да провалиться мне сквозь землю!
— А потом, я слышала, он в присутствии моей тетки, дяди и других гостей как бы... преобразился?
— И-истинная правда, стал совсем длинным, тощим, как палка от метлы, — заверила Божена, — я в замочную скважину глядела и все... — Она смущенно запнулась, сообразив, что проговорилась. — Ну вот, а дальше я ничего не видала. Да ведь меня и не было при этом, меня пани графиня отправила за Богемской Лизой...
Новый кухаркин толчок в ребро окончательно заткнул ей рот.
Некоторое время все смущенно молчали.
— А как зовут этого человека? — вполголоса спросил русский своего соседа.
Тот пожал плечами.
— Насколько мне известно, его зовут Зрцадло, — ответила Поликсена. — Я думаю, он странствующий комедиант из Фид-ловак, с ярмарки.
— Да, так его кличут.
— Ты полагаешь, его зовут по-другому? Русский замялся:
— Я... я не знаю.
— И все же он комедиант? Не так ли?
— Нет. Определенно нет, — откликнулся вдруг татарин.
— Ты его знаешь?.. Вы его знаете, пан Молла? — насели на него со всех сторон.
Защищаясь, татарин поднял руки:
— Я только один раз разговаривал с ним. Но, думаю, не ошибаюсь: он — эвли.
Челядь тупо уставилась на него.
— У нас на Востоке такое не в диковинку.
И, уступая просьбе Поликсены объясниться подробней, он принялся рассказывать короткими отрывистыми фразами, так как каждое второе слово был вынужден переводить про себя с родного языка.
— Эвли — это факир-колдун. Факиру необходимо тело, иначе он не сможет говорить; обычно он выбирает кого-нибудь из мертвых.
— Ты считаешь, что Зрцадло мертв? — спросил внезапно взволновавшийся русский.
— Не знаю. Может быть, он во сне... — Татарин повернулся к Поликсене. — Как это, когда ни жив, ни мертв?
— Летаргия?
— Да. Летаргия. Когда эвли желает говорить через другого, он сначала выходит из себя, а затем входит в другого... Это он делает так... — Мгновение татарин раздумывал, как получше объяснить, потом ткнул пальцем в верхнюю часть диафрагмы, туда, где ребра соединяются с грудиной: — Здесь находится душа. Эвли поднимает ее, — он указал на свое горло, потом на ноздри, — сначала сюда, потом сюда. Затем он с выдохом покидает свое тело и входит в мертвого. Через нос, через горло, в грудь. Если тело покойника еще не разложилось, то он встает и оживает. Но мертвец теперь — эвли.
— А что происходит с самим эвли? — напряженно спросила Поликсена.
— Тело эвли подобно мертвому, пока его дух находится в другом. Я часто видел факиров и шаманов. Они сидят как мертвые, так как их дух находится в других. Это называется авейша. Но факир может делать авейша и с живыми людьми. Только эти люди должны спать или быть в беспамятстве, когда в них входит эвли. Некоторые покойники, обладавшие при жизни очень сильной волей, или те, кто еще не исполнил до конца свою земную миссию, могут войти даже в бодрствующего человека, и тот при этом ничего на заметит; хотя даже такие сильные эвли предпочитают тела спящих летаргическим сном. Вроде Зрцадло... Почему ты так на меня смотришь, Сергей?
Русский, весь обращенный в слух, от неожиданности вопроса привскочил и переглянулся с другими слугами.
— Ничего, ничего, Молла, я просто удивлен.
— У меня на родине, — продолжал татарин, — бывает и так; живет человек, живет как все, а потом вдруг забывает свое имя и уходит куда глаза глядят. Тогда у нас говорят: эвли или шаман овладели его телом. Шаманы хоть и неверные, но они тоже могут делать авейша. Ибо авейша не имеет ничего общего с Кораном. У нас боятся стать добычей покойника и если при пробуждении чувствуют себя не совсем так, как накануне вечером, то, чтобы очиститься, делают несколько сильных выдохов.
— А как ты думаешь, для чего мертвые проникают в тела живых? — спросила Поликсена.
— Может быть, ради наслаждений, наверное, пытаются наверстать когда-то упущенное. Или, если они жестоки, чтобы учинить великую резню.
— Тогда вполне вероятно, что война...
— Конечно, — подхватил татарин. — Все, что люди делают против своей воли, так или иначе порождено авейша. Если однажды люди кидаются друг на друга, как тигры, то здесь, конечно, не обошлось без авейша!
— А я думаю, они делают это потому... ну, потому, что они воодушевлены чем-нибудь, например какой-то идеей.
— Вот это и есть авейша.
— Значит, воодушевление и авейша одно и то же?
— Нет, сначала — авейша. Воодушевление — потом. Самого процесса авейша, как правило, не замечают. Но чувствуют восторг и полагают, что он возник сам по себе. Знай же: существуют разные виды авейша. Некоторые одной своей речью могут совершать с другими авейша. И все равно это авейша, только более естественное. Но с тем, кто полагается только на самого себя, никому в мире не сделать авейша. Даже эвли или шаману.
— Значит, эта война возникла из-за авейша, произведенного с нами каким-нибудь эвли?
Татарин, усмехнувшись, покачал головой.
— Или шаманом? Опять усмешка.