Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 122)

Лик его с широко раскрытыми, лишенными ресниц глазами был застывшим, словно вырезанным из камня. Взгляд — ужасным, леденящим, гибельным и в то же время величественным и повергающим в трепет. Меня трясло как в ознобе. Джейн, жену мою, я не мог видеть, Ангел заслонил ее, но Толбот и Прайс, сидевшие рядом со мной, казалось, лишились жизни, столь мертвенно-бледными были лица обоих.

На губах Ангела, алых, как рубин, застыла странная усмешка, уголки их были чуть приподняты… Явившийся ранее призрак девочки поразил меня своей удивительной, непостижимой двухмерностью, теперь же Ангел ошеломил тем, что облик его исполинской фигуры, производившей впечатление объемного тела, плоти, противоречил всем законам оптики, привычным человеческому зрению: складки одежд не отбрасывали теней, ощущение объемности создавалось не ими! И быть может, именно поэтому мне показалось, что все тела, виденные мной когда-либо в жизни, были плоскими, лишенными объема в сравнении с сим сверхъестественным существом.

Не помню, я ли спросил: „Кто ты?^“ — или первым вопрошал Ангела Прайс. Губы Ангела не шевельнулись, но раздался резкий, холодный голос, мне почудилось, будто я слышу не чей-то голос, а словно бы эхо, родившееся в глубине моей груди:

— Иль, посланник западных врат[135].

Толбот хотел о чем-то спросить, но издал лишь невнятное мычание. Прайс вскочил с места, напрягся, но и с его губ сорвался лишь беспомощный лепет! Я собрал все свои силы, попытался поднять глаза, взглянуть в лицо Ангелу — и не смог, ибо почувствовал: дерзкий взгляд будет стоить мне жизни. Не поднимая головы, я сбивчиво пробормотал:

— Иль, всемогущий… тебе известно устремление моей души! Открой мне тайну Камня! Отдам все — сердце свое, жизнь и кровь — ради превращения из двуногой твари в „Короля“, ради воскресения здесь, на земле, и воскресения там, в ином мире… Научи прочесть книгу святого Дунстана и постигнуть ее тайны… Сделай же меня тем, кем я… должен стать!

Прошло немало времени, мне показалось — вечность. Я мучительно боролся с сонливостью, вдруг душным облаком окутавшей мозг, и одолел ее лишь непреклонным желанием получить ответ. Он грянул с такой мощью, будто заговорили каменные стены:

— Ты верно поступил, решив искать в западной стороне, в Зеленом царстве! Ты заслужил мое расположение. Я дам тебе Камень.

— Когда? — вскричал я вне себя от жаркой, жгучей радости.

— По-сле-зав-тра! — донеслось в ответ слог за слогом.

„Послезавтра! — возликовала моя душа. — Послезавтра!“

— А сам ты знаешь ли, кто ты есть? — спросил Ангел.

— Я? Я… Джон Ди.

— Вот как? Ты… Джон Ди? — Голос призрака прозвучал еще резче, еще пронзительнее, чем прежде. Мне показалось, будто… но даже помыслить сие страшно… будто… нет, не осмелюсь произнести сие, пока дана мне власть над моей речью, не осмелюсь и написать, пока перо в руках мне послушно.

— Ты — сэр Джон Ди, владеющий копьем Хьюэлла Дата, о, так я тебя хорошо знаю! — крикнул из окна чей-то визгливый, злобный голосок, я догадался: насмешливый возглас издал призрак дитяти.

— Кто завладеет копьем, одержит победу, — рек Зеленый ангел. — Кто завладеет копьем — призван, избран. Стражи всех четырех врат — его покорные слуги. Во всем будь послушен Келли, он твой собрат, он — мое орудие здесь, на земле. Он твой вожатый и не даст тебе низвергнуться в бездну высокомерия. Повинуйся, что бы он ни приказал, чего бы ни потребовал. Чего попросит ничтожнейший из моих слуг, то дашь ему. Я есмь он; что дашь ему, то мне дашь. И станет возможно мне быть с тобой, в тебе и подле тебя до конца времен.

— Клятвенно обещаю, благословенный Ангел! — воскликнул я, не в силах унять дрожь, от коей сотрясался с ног до головы. — Клятвенно обещаю, а если нарушу клятву, то пусть я погибну!

— По… гиб… ну! — гулким эхом отдалось от стен.

И настала мертвая тишина. Почудилось, что моя клятва унеслась, будя эхо, в дали вселенной… Ярко вспыхнули свечи. Язычки пламени все разом наклонились в одну сторону, точно под сильным ветром.

От Ангела струился ледяной холод, я весь закоченел и едва смог разжать губы и спросить:

— О благословенный Иль, когда я снова увижу тебя? И как мне тебя увидеть, если ты будешь вдали?

— В любой миг ты можешь увидеть меня в своем черном кристалле. Лишь говорить со мной не будешь.

— Я сжег кристалл, — пробормотал я, жестоко сожалея о том, что, малодушно убоявшись Бартлета Грина, сжег чудесный уголь на глазах у окаянного лаборанта моего Гарднера.

— Хочешь ли, Джон Ди… наследник Хьюэлла Дата, чтобы я вернул тебе кристалл?

— Верни, о могущественный Иль, верни… — взмолился я.

— Сложи руки, ежели молишь! Молитва есть восприятие, если… молящийся… научен молитве!

Сему я научен! В ликующей радости я сложил ладони. И некий предмет толкнулся между ними, заставив разомкнуться… В моих ладонях лежал… магический уголь!

— Ты его сжег. Он утратил свою прежнюю жизнь. Теперь в нем — твоя жизнь, Джон Ди, он возродился и восстал из мертвых. Даже бездушная материя бессмертна!

Вне себя от удивления, я во все глаза смотрел на черный кристалл. Сколь чудны пути в мире незримом! Всепожирающее земное пламя, даже оно не способно что-то уничтожить…

Я хотел воскликнуть: „Благодарю тебя, Иль… Благодарю тебя!“ — но в глубоком умилении не смог произнести ни звука. Горло мое сжалось от подступивших рыданий. Но затем слова хлынули неукротимым потоком:

— А как же Камень? Ведь ты и его… мне… непременно?..

— По-сле-зав-тра! — откуда-то издалека прилетел чуть слышный шепот, Ангел уже растаял, превратившись в легкое туманное облако. За ним, словно за мутным стеклом, я снова увидел дитя в окне. Призрак вяло повис там, как клочок тонкой шелковистой ткани. А потом и он исчез, опустившись на землю зеленоватой дымкой и слившись с лужайкой.

Такою была первая моя встреча с Ангелом западного окна.

Отныне разве станет судьба преследовать меня и мучить? После того, как я сподобился столь великой милости! Будь же вовек благословенна ночь Введения Девы Марии во храм!

Мы еще долго оставались в башне, взволнованно обсуждая потрясшее всех чудесное видение. Я бережно, словно драгоценное сокровище, сжимал в руке уголь Бартлета… нет, нет, кристалл Ангела, свидетельство и напоминание о явленном мне чуде. Сердце начинало бешено биться, стоило лишь подумать об обещании Ангела: послезавтра!

Келли пребывал в глубоком забытьи до того часа, когда взошла заря и словно кровью, хлынувшей из ран, обагрила темное облачное небо. Тогда он встал и, не взглянув ни на кого, безмолвно спустился вниз, ковыляя со ступеньки на ступеньку, точно древний старик.

Ах, лживо, лживо расхожее людское поверье: „Берегись меченых!“ — так я подумал, глядя вслед корноухому Келли. Сей человек — орудие Провидения, а я-то считал его, моего брата, преступником!.. Унижение паче гордости — вот отныне твой девиз, порешил я. Претерпи унижение, и станешь достойным чудесного дара, Камня!

Странную вещь услыхал, однако, от Джейн: Ангел не стоял спиною к ней, как я думал, — она утверждала, к моему удивлению, что все время видела его лицо, точно так же как видел его я сам. Но изреченное Ангелом все мы слышали и поняли его слова одинаково. Прайс принялся строить дерзкие предположения о том, какими путями и в согласии с какими недоступными человеческому разуму законами могло случиться чудесное возвращение угля. Он высказался в том смысле, что вещи представляют собой нечто совсем иное, нежели мы полагаем, исходя из нашего обыденного опыта, они, мол, не вещи вовсе, а вихревые потоки некой непознанной энергии. Я не слушал! Сердце было переполнено.

Толбот отмалчивался. Может быть, предавался печальным мыслям об умершей дочурке…

Месяцы минули с тех пор, несколько месяцев, подробные записи, кои веду при каждом заклинании Ангела, постепенно превратились в пухлые тома. Глядя на них, сокрушаюсь душою. Надежды, надежды, снедающий огонь ожидания в течение столь бесконечно долгих дней… По-прежнему ни уверенности, ни исполнения…

Ужель возобновятся муки? И вновь наполнена чаша, до дна испитая? И мне суждено возопить однажды: „Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?“[Мф. 27: 46; Мк. 15: 34.] Если будет так, посмею ли уповать на воскресение во плоти?

Обещания ужасного Зеленого ангела западного окна множатся, но не убывают мои сомнения и точат меня изо дня в день все сильнее. Когда луна на ущербе, мы приходим в башню и заклинаем Ангела каждую ночь — иногда лишь втроем, Келли, Джейн и я, — и всякий раз получаем обещания, одно прекрасней другого, призрак сулит мне невиданные богатства, но что гораздо важнее, постижение тайны философского камня; и всякий раз обещания звучат все более убедительно, время исполнения приближается… Когда ночное светило прибывает, я считаю часы и минуты в ожидании новых ночей ущербной луны, новых собраний наших в башне. Невозможно описать это томительное, изнуряющее состояние, когда нет ни сил, ни решимости что-либо предпринять. Время становится вампиром, сосущим мою жизненную энергию. И появляется нелепая мысль, что ею, высосанной из моей крови, насыщаются некие незримые ужасные создания, мысль эта когтит мне сердце, тщетно силюсь я прогнать ее, не помогают даже молитвы, хотя молюсь так истово, что голос срывается на крик… Я твержу и свой обет — не возжелать земных богатств, однако в то же самое время как утопающий за соломинку хватаюсь за надежду вскорости разжиться деньгами, потому как не вижу иного выхода: состояние мое тает на глазах, точно лед, пригретый солнцем. Судьба словно вознамерилась доказать мне, что я не способен исполнить свой обет, и хочет принудить меня, да-да, именно принудить его нарушить. Неужели Господу Всемогущему угодно было наделить бесов силою, чтобы они соблазнили меня на клятвопреступление? Или Бог, в коего мы, люди, веруем, на кого уповаем, сам… нет, не допущу сей мысли, не дам ей стать словом и излиться на бумагу! От ужаса волосы дыбом…