Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 124)
Я жду… жду… жду… Время, словно роженица, что измучена схватками, но не может разродиться и исторгает непрерывный, бесконечный вопль, умоляя об избавлении… Только надежда питает мои силы, но от пищи сей язвами покрывается нутро. Обещаниями упиваюсь и лишь гибну от жажды, испив такого питья… Когда же я смогу сказать: «свершилось»?!
Ныне мы приступили к приготовлению золотой тинктуры[140], и на каждом собрании Зеленый ангел обещает открыть тайну философского камня и сообщить формулу его, венчающую наши труды, однако откладывает сие то на завтрашний, то на иной день, когда, дескать, будет более благоприятно расположение звезд. Всякий раз ставит он новое условие, требует новых приготовлений, новых рывков на пределе сил и умения, новых жертв, новых падений в черную бездну надежды и упования…
По округе опять разносятся нелепейшие толки, мол, творятся в Мортлейке нечистые дела; думается, не повредило бы людям, как доброжелательным, так и настроенным враждебно, узнать правду о моих опытах и занятиях. Все лучше, чем позволить клевете вольно гулять, пока Мортлейк не окажется во власти яростной, злобной и кровожадной толпы. Посему вчера я уступил настоятельным просьбам лорда Лейстера, все еще, в память старой дружбы, не лишившего меня своего расположения, и просил его вместе со многими другими, выказавшими любопытство придворными пожаловать в замок, дабы своими глазами могли они увидеть наши чудеса.
И вот лорд Лейстер со свитою и воевода польский Альберт Лаский прибыли в Мортлейк, и тотчас суетой и шумом переполнился мой тихий дом. О понесенных мною издержках на достойный прием и содержание знатных вельмож лучше не упоминать. Пришлось снова пожертвовать изрядную щепоть «красного льва», уворованного из могилы святого Дунстана; впрочем, Келли при сем лишь нагло засмеялся и проворчал себе в усы, мол, он-то свой кусок урвет! Я стиснул зубы, догадавшись, что он замышляет. Чего не довелось испытать мне за годы, ушедшие на неустанные поиски истины? Какой грязью, подлостью, какими преступлениями и казнями не замарал меня, коснувшись лишь краем своего платья, сей пронырливый бродяга и шарлатан?!
В записях, что я веду на каждом собрании, рассказано о том, как происходили заклинания в присутствии высоких гостей из Лондона. И в доме неурядица, и в душе моей день ото дня растет смятение. Нет нужды подробно описывать последние ночные мистические игрища, когда происходил обмен вопросами и уклончивыми ответами между Келли и зеленой призрачной девочкой. Теперь нет и речи о бессмертии и о Гренландии, о королеве и об увенчании личности человеческой, о небесной милости, оказываемой избранным, не обсуждается даже приготовление соли и тинктуры; тщеславные, пошлые, мирские пересуды да прихоти наших вельможных бар и польского воеводы, поднаторевшего в интригах, извратили смысл наших сосредоточенных душевных усилий — теперь во время ночных собраний гулкое эхо подхватывает чудовищные вопросы сих участников: они касаются смехотворных планов и честолюбивых замыслов, можно подумать, будто вопрошают ведьму в эксбриджской лесной трущобе или, как продажные девки на ярмарке, просят предсказать судьбу, для чего годится варево из мерзостных ошметков и секреций. А Келли пребывает в восторженном экстазе, как и тогда, когда задавали мы вопросы о высшей духовной жизни Аристотелю, Платону и царю Соломону, но теперь его устами вещают лакеи и лизоблюды из дворцовых опочивален…
Гадость! Невообразимая гадость! И не пойму, что вызывает столь гадливое чувство!..
После таких собраний я встаю совершенно разбитый, едва держась на ногах, а Келли шествует гордо, силы его медвежьей еще прибавляется, возрастают и всегдашняя его самоуверенность и надменность. Он уже не гость в моем доме, ученик и фамулюс[141], — ныне меня терпят из милости, я оказался в услужении у Келли, наделенного чудесными способностями, стал рабом его растущих день ото дня требований и притязаний.
Не утаю своего позора: Келли теперь возмещает расходы на содержание дома и хозяйства тем, что с моего гостя, польского воеводы, по-видимому владеющего богатствами баснословными, берет плату за пророчества, сообщаемые от имени Ангела! Позор, шарлатан бросает подачки мне и моей семье!
Утверждаю это, ибо знаю наверняка: Келли не останавливается перед обманом и ложью, изменив голос и манеру, он изрекает все, что угодно услышать суетным, ненасытно алчным глупцам, все, что лестно их безграничному тщеславию. Да и сам он нагло объявил о том с цинической ухмылкою и добавил, мол, ежели такой оборот меня не устраивает, то остается заложить последнее добро и спать на голых досках, потому как иначе будет не на что потчевать да ублажать сиятельных гостей. Однако еще горше, чем унижение оттого, что я поневоле стал соучастником обманов безродного мошенника и прощелыги, ужасное сомнение: неужели Провидение терпит, что посланники небесные, Зеленый ангел и призрачное дитя, бестрепетно взирают на столь гнусный обман, происходящий пред их очами, в их присутствии и совершаемый от их имени! Ведь в разгар непотребств сколько раз уже они являлись всем собравшимся в башне, являлись зримо, ярко, почти осязаемо!..
Напасти сии обрушились на мою голову с опустошительной силою, словно буря в пустыне, и ныне я вижу разверстую пасть роковой судьбы, что каждый миг грозит меня поглотить. Разоблачив Келли, я погибну, потому как связан с ним; кто поверит в мою невиновность? Ведь и сам я, увы, не считаю себя невиновным…
Приглашения из Лондона от королевы Елизаветы стали настойчивыми: ее любопытство пробудили неумеренно восторженные письма воеводы Лаского с докладами о наших занятиях; королева, конечно, пожелает, чтобы я не утаивал новоявленных чудес, растворяющих двери в потусторонний мир. Если обман раскроется, не сносить мне головы. Но я ни за что на свете не потерплю, чтобы Келли обманул доверие королевы! Здесь последняя твердыня твоя, Джон Ди, здесь предел твоим заблуждениям и преступным нарушениям клятвы, данной Бафомету!
Ах, лучше бы никогда я не записывал свои сны! Истинно утверждали древние мудрецы, посвященные в сию тайну: записанные или рассказанные сновидения сбываются! Разве не стал явью приснившийся мне корноухий незнакомец? Теперь-то знаю его как облупленного, гнусного бродягу Келли, приживала, чья судьба неразделимо связана с моей! Снова и снова я против собственной воли вспоминаю Бартлета Грина и Маски, падальщиков и осквернителей могил, посланных с того света епископом Дунстаном, дабы воздать мне за грехи. Я стал жертвой роковых обстоятельств, судьба подкинула два шарика из слоновой кости, а теперь они виснут на моих ногах железными ядрами, как те, что весь свой век влачит за собой на цепи осужденный преступник…
Из Лондона пришло от Лаского, поляка, настоятельное приглашение — королева велит мне и Келли прибыть ко двору и в собрании знатнейших персон заклинать Зеленого ангела… А чего ради? Ради исцеления польского воеводы от приступа подагры! Бессмертные духи пусть, дескать, подскажут снадобье, чтоб облегчить страдания князя, обезножевшего по причине неумеренного потребления бургундского!
Все, все идет, как предвидел: неразбериха, путаница, сумбур! Нужды и беды! Позор и гибель!..
Повелением королевы мы более не удалены от двора и должны безотлагательно прибыть в Лондон…
Нам оказали при дворе великолепный прием, но чем поплатилась за эти празднества моя душа?!
Елизавета пожелала произвести подряд несколько магических ритуалов, видений при том не было, но устами Келли, впавшего в бессознательное состояние, вещали духи, один назвался именем Джубандалака, другой — Гальбаха, они не только предсказали поляку скорое исцеление от подагры, но и то, что он покорит Турцию и воссядет там султаном. Елизавета с трудом удерживалась от смеха, однако по ее лицу я заметил, что ей, как встарь, охота позабавиться жестокой игрой в кошки-мышки и что она испытывает сатанинскую радость, видя, как неуклонно приближаюсь я к пропасти, дабы, сорвавшись, стать посмешищем.
Что побуждает ее к подобным затеям? Неисповедимы пути Провидения! Ужели сему была залогом и обетованием наша таинственная духовная связь? Ужели здесь завершается путь наш к Бафомету, увенчанному короной с вечно сверкающим кристаллом?!
Нужно было положить конец этим забавам, и, не имея иного выхода, я умолил моего друга Лейстера употребить свое влияние, дабы собрания в Лондоне приостановились. Иначе духи, глядишь, посулили бы пану Ласкому корону английскую и мировое господство в придачу. На мое счастье, подвернулся случай другими делами отвлечь внимание королевы, жестокосердно упивавшейся моей беспомощностью. Получив аудиенцию, я заклинал ее воздержаться от любопытства и покамест не пускаться в разговоры с духами — прежде, мол, мне надобно хорошенько понять, какова сущность сих духов. Я разъяснил Елизавете, что и в потустороннем мире, возможно, обитают существа разномастные, в том числе химеры[142], кои способны обманно принимать вид ангелов, а посему ее величеству грозит опасность уронить свое высочайшее достоинство, ежели она дозволит насмехаться над собой зловредным шутам и сплетникам призрачного мира. После долгого глубокого раздумья королева спросила, возлагаю ли я на заклинания духов большие надежды, нежели те, что питал когда-то, помышляя о завоевании Гренландии?