Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 126)

Чтобы подстраховаться, для своей собственной уверенности специально отмечаю: мое психическое здоровье в полном порядке. Ну и хватит, довольно остерегаться самого себя и где-то существующих, но абсолютно неинтересных мне психиатров и прочих надутых всезнаек, любителей копаться, как слепые кроты, в человеческой душе.

Итак, Джон Ди и не думал умирать, он… ради краткости сформулирую так: Джон Ди — обретающаяся в ином мире личность, которая продолжает действовать, преследуя вполне определенные цели, стремится себя реализовать. Хорошими «проводниками» его жизненной энергии, возможно, являются таинственные пути кровного родства, но это, пожалуй, как раз несущественно. Предположим следующее: бессмертная сущность Джона Ди передается по этим путям, как, например, электрический ток по медной жиле, в таком случае я — конец провода и во мне, последней частице проводника, аккумулируется вся электрическая энергия «Джон Ди», энергия потустороннего сознания моего предка.

Господи, все это совершенно не интересно. Найди хоть тысячу объяснений, ни одно из них не сравнимо с пугающей отчетливостью моего ощущения… Миссия Джона Ди теперь — моя! Его цель — корона, воплощение в Бафомета — моя! Если я достоин! Если устою. Если созрел… Мне, последнему в роду, суждено достичь цели, исполнить предназначенное или потерпеть крушение… в вечности!

Я чувствую, как на мою голову низвергается горящий луч, это предречение и — проклятие. Я все знаю, я подготовлен. Джон Ди, я многому научился, читая заветные дневники, священные строки, которые ты написал ради того, чтобы однажды воскресить в своей памяти самого себя. Джон Ди, благородный дух моей крови, будь уверен, ты воскрес в моей памяти! И твое дело в надежных руках, Джон, потому что «ты» — это я, ибо такова моя воля!..

Бартлет Грин, видно, не ожидал, что во мне пробудится мое подлинное «я». Сразу вырос позади письменного стола, поверив, что мистическое соединение его жертвы, Джона Ди, со мной уже произошло. Ты остался в дураках, Бартлет Грин! Творил добро, всему желая зла[146], как всегда оно бывает с вами, глупыми пособниками темных сил. Ты же приблизил час моего пробуждения, Бартлет Грин, ты раскрыл мне глаза и наделил зоркостью! Я увидел твою шотландскую властительницу в черных безднах космоса! Она — всегда она, всегда та же, в любом облике — кошачья богиня, Черная Исаида, леди Сисси, знатная черкесская княжна, — и она моя желанная гостья. Я все о ней знаю. И путь ее в вечности знаю с той минуты, когда она явилась моему несчастному предку Джону Ди как призрак Елизаветы, суккуб, и до недавнего дня, когда сидела здесь, в этой комнате, и требовала от меня острие копья. То было колдовское наваждение, я этого не понял, потому что оно должно было остаться для меня тайной. То женское, что живет во мне самом, то дальнее и пока не пробудившееся — мою «Елизавету» богиня не погубила, ибо магическое будущее невозможно уничтожить, пока оно не настанет, превратившись в настоящее, а вот моим воплощенным мужским началом она пыталась завладеть, потому что решилась не допустить моей грядущей «химической свадьбы». Однажды мы с нею посчитаемся, я уверен!..

А приятель мой Липотин ведь предложил свои услуги, да только я тогда не понял. Он же сказал, что является потомком «царского магистра». То есть назвал себя, хоть и не прямо, Маски. Ладно, пока что поверю, он — Маски.

А мой погибший в море друг Гэртнер? О нем спрошу зеленое зеркало, подарок Липотина, стоящий на моем столе, и думаю, Теодор Гэртнер улыбнется там, в зеркале, возьмет сигару, усядется нога на ногу и скажет: «Что ж ты, старина Джон, не хочешь со мной знаться? С верным Гарднером, твоим лаборантом? Предостерегавшим тебя? Увы, предостерегавшим напрасно… Но теперь-то, думаю, ты не отвернешься от меня и советами моими не станешь пренебрегать?»

Недостает только Эдварда Келли, шарлатана с отрубленными ушами, искусителя, медиума[147], типа, в нашем столетии породившего тысячи себе подобных, масса которых растет неудержимо как злокачественная опухоль, несмотря на абсолютную свою безликость. Медиум! Провожатый в потустороннее царство Черной Исаиды!

Очень интересно, когда же Келли, нынешний Келли, объявится в моей жизни, когда окажет мне такую честь? Скорей бы, мне не терпится сорвать с него маску, под которой он скрывается в наши дни. Эдвард, имей в виду, я готов к любым неожиданностям, хочешь — прикинься духом на каком-нибудь сборище спиритов, а то хоть сегодня где-нибудь на улице предстань в обличье народного пророка, бездомного бродяги.

Вот только Елизавета…

Не скрою, дрожь пронизывает меня и нет сил описать мои жалкие попытки что-либо осмыслить.

От тревоги и смятения мутнеет взгляд. Странно: как ни стараюсь рассуждать здраво, стоит лишь подумать о Елизавете, мысленно произнести ее имя, голова идет кругом…

Вот так я раздумывал, то преисполняясь решимости, то снова начиная сомневаться, и вдруг опомнился, резко вздрогнув от внезапного шума, — в прихожей шел спор или перебранка, возбужденные голоса звучали все громче и приближались к моей двери.

И тут я их узнал, два взволнованных, пререкающихся голоса: краткие, повелительные реплики, словно резкие удары чем-то заостренным, твердым, принадлежали княжне Хотокалюнгиной, ей мягко, однако непреклонно возражала моя новая домоправительница — она добросовестно отнеслась к поручению не пускать непрошеных гостей.

Княжна здесь! Я вскочил. Княжна, недавно через Липотина передавшая, что ждет моего ответного визита! Ах, да никакая не княжна и не Асия Хотокалюнгина! Кошмарная богиня, в чью честь в Шотландии устраивались жуткие кровавые ритуалы, мой заклятый враг, и она же — леди Сисси, явившаяся к Джону Роджеру, темное божество ущербной луны![148] Опять пришла по мою душу!

Дикая, будоражащая нервы радость вспыхнула во мне ярким пламенем: добро пожаловать! Тебя, призрак в женском обличье, ждет позорное поражение. Я в самом подходящем настроении, я готов к встрече!

Мигом подскочив к двери, я настежь распахнул ее и воскликнул, разыгрывая эдакое снисходительное недовольство:

— Постойте, фрау Фромм! Позвольте даме войти! Я вас прошу! Прежнее распоряжение я отменяю и с удовольствием приму эту гостью. Пожалуйте!..

Чуть не оттолкнув замершую фрау Фромм, княжна прошествовала в кабинет, шурша шелками и прерывисто дыша; она с заметным усилием преодолела досаду на неожиданное препятствие, но ловко облекла свою взволнованность в приветливо-шутливые слова:

— Вот так неожиданность, дорогой друг! Оказывается, вы затворились от мира! Вы кающийся грешник или святой? В любом случае для меня, доброй приятельницы, всем сердцем пожелавшей увидеться с вами, можно сделать исключение, не правда ли?

Фрау Фромм застыла у стены, в ужасе широко раскрыв глаза и едва дыша; казалось, ее пронизывает холод, она то и дело вздрагивала всем телом. Я ободряюще кивнул ей, чтобы успокоить, и гостеприимным жестом пригласил княжну в кабинет. И уже затворял за собой дверь, как вдруг фрау Фромм в отчаянии простерла ко мне руки. Я снова кивнул и улыбнулся, всячески стараясь показать, что нет никаких оснований для тревоги.

И вот я сел напротив княжны.

Она принялась шутливо и снисходительно укорять меня, — оказывается, в прошлый раз я неверно понял ее настойчивые домогательства и потому не сдержал своего обещания в ближайшее время нанести ответный визит. Слова сыпались и сыпались, я растерялся, как бы самому-то вставить слово? Поток льстиво-кокетливых речей пришлось остановить более-менее вежливым взмахом руки. Настала тишина.

Пахнет хищным зверем, вдруг снова почувствовал я. Запах ее духов щекотал нервы. Я потер лоб, разгоняя туман, вкрадчивую, заволакивавшую мысли мглу, и заговорил:

— Княжна, позвольте еще раз заверить, я безмерно рад вашему посещению. Не покривив душой, могу сказать, что как раз сегодня хотел воспользоваться приглашением, которым вы оказали мне честь, и посетил бы вас, если бы вы меня не опередили. — Я перевел дух и не без злорадства ожидал реакции. Мнимая княжна поблагодарила кокетливым кивком и улыбнулась, но промолчала. А я, вдруг сорвавшись, быстро продолжал — решил ошеломить ее: — Видите ли, должен сказать, что мне совершенно ясно, какие надежды вы питаете относительно моей особы, ваши побудительные мотивы — как на ладони…

Княжна перебила, импульсивно воскликнув:

— Ах, меня это радует! Меня это радует чрезвычайно!

Я постарался сохранить невозмутимую мину; не отреагировав на реплику, холодным пристальным взглядом уставился в обольстительно, да-да, именно обольстительно улыбающееся лицо и заявил:

— Я вас знаю!

Она кивнула нетерпеливо, поспешно, словно услышав необычайно приятный комплимент.

Я продолжал:

— Вы называете себя княжной Хотокалюнгиной. У вас имеются, или раньше были, неважно, владения близ Екатеринодара.

Снова нетерпеливый кивок.

— А нет ли или, может, в прошлом у вас был замок в Шотландии? Или еще где-нибудь на Британских островах?

Она надменно подняла брови:

— Вот еще выдумали! Помилуйте, моя семья — и Англия? Никаких связей.

Я скептически усмехнулся:

— Вы в этом уверены, леди… Сисси?

Я бросился из засады, как пантера, сердце тревожно сжалось: что теперь? Но выдержке моей красавицы гостьи можно было позавидовать. Она весело рассмеялась, глядя мне в глаза, и сказала: