Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 128)
— Не зависят от вашей воли, сударь!
— Это почему же?
— Потому что вы ее не знаете!
— Выходит, вы знаете?
— Знаю!
— Вы знаете княжну Хотокалюнгину? А вот это крайне интересно!
— Я знаю ее… не как знакомого человека…
— А как?
— Я ее знала… В том краю… там все зелено, когда я сама там бывала. И не так светло, как здесь…
— Что-то я не понимаю, фрау Фромм. Где все зелено? Где это — там?
— Я называю этот край Зеленой землей. Я там бываю… иногда. И тогда я будто под водой, дыхание останавливается. Зеленая земля очень глубоко, в море, и все там озарено зеленым светом.
— Зеленая земля! — Мой голос доносится ко мне словно из дальнего далека. Я словно низвергся в морскую пучину. Словно оглушен и твержу все те же два слова: «Зеленая земля!»
— Из Зеленой земли не появится ничего доброго, я всегда это понимаю, когда оказываюсь там. — Фрау Фромм по-прежнему говорила отстраненно-безразличным, но очень строгим, чуть ли не угрожающим тоном, в то же время ее голос вздрагивал от робости и подавленного страха.
Наконец, с трудом придя в себя от изумления, я спросил, как внимательный наблюдающий больную врач:
— Скажите, а какое отношение к этой «Зеленой земле», которая вам иногда видится, имеет княжна Хотокалюнгина?
— Там она носит другое имя.
— Какое?! — Напряжение было просто нестерпимым.
Она вздрогнула, в замешательстве некоторое время молча глядела на меня и наконец прошептала:
— Не… не помню.
— Вспомните! — Я с трудом удержался от крика.
Я почувствовал: сейчас она готова исполнить любое приказание. Но она только покачала головой, в ее глазах было глубокое страдание. Если она медиум и связь установлена, подумал я, то непременно вспомнит имя. Но фрау Фромм молчала, ее взгляд оторвался от моего лица. Внутреннее сопротивление, понял я, но в то же время ее душа тянется ко мне, ища поддержки. Я постарался успокоиться и больше не воздействовать на нее своей волей, бедняжке надо было прийти в себя.
Она дернулась всем телом. Да что же это? Выпрямилась, напряглась, робко шагнула вперед… И тихо, медленно пошла куда-то, беспомощно, неуверенно, казалось, каждый шаг давался ей с огромным трудом… Меня словно обдало жаркой волной, броситься к ней, привлечь к себе, утешить, разделить ее боль… обнять ее, давно, давно желанную возлюбленную, жену и подругу. Как же трудно было удержаться и не совершить наяву того, что происходило в моем воображении…
Фрау Фромм обошла кресло, в котором я обычно сижу за работой, и оказалась возле письменного стола. Она двигалась как-то странно, скованно, словно автомат, а взгляд… он же неживой! Вот она заговорила, и голос зазвучал по-новому, с совершенно незнакомыми интонациями. Я расслышал лишь несколько фраз:
— Опять явился? Прочь, убийца, истязатель зверей! Меня не проведешь!.. И тебя, и тебя чую… вижу твою змеиную шкуру, серебряную, с чернью… Не боюсь тебя! Мне велено… мне велено…
Не успел я сообразить, что все это значит, как она вдруг мягким кошачьим движением подхватила со стола тульский ларчик! Серебряную с чернью шкатулку, мое недавнее приобретение, ларец, раньше принадлежавший барону Строганову, его принес Липотин… он еще подбил меня сориентировать ларчик в направлении земного меридиана.
— Наконец-то! Попалась, теперь ты у меня в руках, змея серебряная, с узорами черными… — Услышал я свистящий шепот; трясущимися пальцами фрау Фромм ощупывала причудливые завитки серебряного орнамента.
Отнять у нее вещицу? Исключено. Почему-то мной завладела нелепая уверенность: стоит лишь сдвинуть ларчик, сориентированный по меридиану, и тотчас произойдут непоправимые перемены в устройстве земного мира. Глупость, ребячество, но оно вдруг обрело маниакальную силу, и я во весь голос крикнул:
— Не трогайте! Поставьте на место! — Крикнул? Как бы не так, из горла вырвался лишь сдавленный хрип, слов же я вообще не смог выговорить.
А беспокойные пальцы фрау Фромм нащупали некую точку на гладком серебряном завитке, пальцы так и впились в него, мне показалось — не руки, а пауки или какие-то живущие своей жизнью твари, учуяв или увидев добычу, жадно на нее набросились. Они теснились, отталкивали друг друга, алчно кружили все на одном месте, и вдруг раздался негромкий щелчок — крышка отскочила… в ладонях фрау Фромм лежал открытый ларчик.
В два счета я оказался рядом. Она совершенно успокоилась и протягивала мне ларчик, глядя на него с отвращением, словно держала на ладони страшное существо, опасную гадину. Торжество и радость я увидел в ее глазах и то одушевление, которое не объяснить и не истолковать, взволнованность боязливой, несмело приближающейся любви.
Я молча взял ларец. Тут она словно очнулась. Удивленно подняла глаза и вдруг испугалась. Должно быть, вспомнила, что я настрого запретил трогать бумаги и вещи на письменном столе. Робко, растерянно и в то же время торжествующе смотрела она в глаза мне, и я почувствовал: одно слово упрека в эту минуту, и она навсегда покинет меня и мой дом.
Горячий поток загадочного притяжения хлынул в глубину моего сердца, я онемел — упрек, уже готовый сорваться с губ, не прозвучал. Все это пронеслось за одну секунду.
А в следующий миг я взглянул на ларчик. И увидел: на аккуратной подушечке из потертого и посекшегося от ветхости зеленого атласа возлежит Lapis sacer et praecipuus manifestationis[Камень таинственный, освященный и видения предивные являющий
Я узнал его с первого взгляда, да, никаких сомнений, это он — Джон Ди точно описал сам уголь, ограненный в форме додекаэдра, и прекрасную золотую оправу на ножке. Так, значит, у меня в руках волшебный дар Бартлета Грина и Зеленого ангела…
Закрыть ларец я не решился: судьбе ничего не стоит забрать назад подарок и навеки спрятать под хитроумным замком, ведь случилось такое с Джоном Ди, когда он выбросил за окно подаренные судьбой красный и белый шарики из слоновой кости.
Нельзя терять времени, подумал я. Я-то не ошибусь, мне дано… что? Знание, в отличие от Джона Ди, который ощупью блуждал в потемках.
И я осторожно поднял магический кристалл с обветшалого ложа, внимательно осмотрел винт, соединяющий ножку с оправой, в которую был помещен великолепно отшлифованный кусок антрацита с идеально гладкими черными гранями правильной формы. Подлинное произведение искусства! Я поставил его в центре стола. Черное зеркальце закачалось, вернее, завибрировало, оказалось, что кристалл подвижен, так как закреплен в оправе лишь в двух точках, вверху и внизу; он повернулся влево, вправо, словно ища чего-то, и наконец успокоился, сориентировав свою горизонтальную ось в точном соответствии с направлением земного меридиана, застыв на той линии, где раньше стоял тульский ларчик.
Мы молча следили за этими фокусами. Потом я протянул фрау Фромм руку и сказал:
— Как я вам благодарен, моя подруга, моя… помощница!
Она просияла от радости и вдруг быстро наклонилась и поцеловала мою руку.
Все для меня в один миг озарилось ярким светом. Не сознавая, не желая ничего сознавать, я воскликнул: «Джейн!» — привлек к себе юную белокурую женщину, легко коснулся губами ее лба. Она склонила голову. И вдруг у нее вырвалось рыдание, потоком хлынули слезы, она что-то пролепетала, взглянула на меня в страшном смущении, растерянно, в ужасе и выбежала из комнаты, не сказав ни слова.
Доказательств, подтверждений — целые горы. Как я мог, при той полнейшей ясности, которая царит вокруг, питать какие-то сомнения и трусливо закрывать глаза на совершенно очевидные вещи! Настоящее рождено прошлым. Настоящее есть осознанный нами итог всего, что было в прошлом; ничего другого в настоящем нет. Осознать прошлое, то есть вспомнить, мы можем в любой миг, когда дух наш того пожелает, и потому в потоке времени пребывает вечное настоящее — события прошлого, как ткацкий челнок, снуют по основе, и создается ковер, он распростерт перед тобой и в этот миг неизменен, на нем легко найти и заметить места, где одна или другая цветная нить вплела свой особенный узор. А дальше от узелка к узелку ты можешь проследить движение нити вперед или назад, нить не обрывается, она вечно ткет узоры и вечно создает их смысл; драгоценно само движение нити, оно не имеет уже никакой связи с ковром, с его кратким либо долгим, но в любом случае лишь временным существованием.
Итак, мои глаза открылись, я нашел то место, где моя нить вплетается в ковер, я осознаю себя, я — Джон Ди, баронет Глэдхиллский, пробужденный воспоминанием. Моей нити надлежит завершить намеченный судьбой узор, такова цель; я должен кровными узами связать наш древний род, род Хьюэлла Дата и Родрика с королевским родом Елизаветы! Одно неясно: что означают ныне живые вплетения других нитей в мою основу, пронизывающие мою ткань? Отвечают ли они общему замыслу и рисунку моего ковра, или эти вкрапления появляются из бесконечной череды образов, которые создает Брахма в непрестанной своей игре?[150]
«Иоханна Фромм» звучит теперь как незнакомое, ничего не говорящее имя, но она — ниточка из моего узора. Как же я сразу не узнал ее! Ведь это Джейн, вторая жена Джона Ди… Моя жена! Голова кружится… При каждом приступе головокружения я глубже погружаюсь в бездонные тайны человеческого духа, чье бытие неподвластно времени!