Густав Майринк – Голем. Вальпургиева ночь. Ангел западного окна (страница 123)
Снова происходят наши еженощные заклинания, одно собрание за другим, я не жалею усилий, не скуплюсь и на затраты, без всякой оглядки, не думая о здоровье или об иных обязанностях, о своем добром имени или об имуществе; я продолжаю призывать его, благого вестника, ненасытного Ангела, неутомимого помощника, и умоляю, открывая ему все свои чаяния и отдавая весь пыл моего сердца. Глумливым оракулом стал пухлый том моих тщательных записей о явлениях Ангела, а я все ищу, в бессонные ночи, тараща воспаленные глаза, я все ищу, снова и снова ищу: не вкралась ли по моей вине какая ошибка, нет ли более верного способа в другой раз поставить те или иные условия, исполнить некие действия, которые дали бы мне силу, чтоб завладеть, пусть даже ценой последней капли крови измученного моего сердца, дарами Ангела из зеленого пламени. Просидев вот так, не смыкая усталых глаз, тяжко дыша, с ломотой во всем теле, до рассвета над моими записями, после тщетных поисков и молитв я чувствую: Боже, Боже, Ты хочешь лишить меня разума! И целый день потом не нахожу в себе сил для столь необходимого вдумчивого чтения книги святого Дунстана, за что Келли попрекает, мол, из-за меня дело затягивается и успешность предприятия становится сомнительной.
И тогда я простаиваю ночи напролет на истертых, израненных коленях, страдая от боли, и молюсь Тебе, Господи, Боже мой, раздирая грудь, приношу глубочайшее покаяние и даю обеты, которые, увы, бессилен соблюсти, — укрепить мою веру и воспрянуть духом, в смиренном и неколебимом уповании на Твоих небесных посланников и Твоего Зеленого ангела. Ибо твердо знаю, что в мире духовном человеку не на что надеяться и нечего ждать, ежели не научится он с бесстрашием и верой пророка Илии или брошенного в ров со львами пророка Даниила[137], отвергнув дьявольский соблазн, презирать отчаяние и страх свой перед черной бездной.
Ради чего я взываю к иному миру и его посланнику, если в своем ничтожестве смею сомневаться и питать подозрения, вопреки дивным явленным мне откровениям? Если во мне пробуждается ненависть вместо любви лишь из-за того, что обещанное до сих пор не сбылось?
Разве не Ангел говорит со мной? Неужто придется мне вновь снизойти до общения с бесчисленными невеждами, жалкими людишками, кои не способны даже поверить, не то что самим испытать, пережитое мною? Ведь сотни раз было мне видение Ангела, являвшегося в сиянии и пылающем зеленом пламени! Не его ли неисповедимая милость и великое благоволение открыли мне в первую же ночь: все ему ведомо о муках и неутолимых надеждах моего сердца, о сокровенных желаниях моей души? И тогда же обещано мне было их исполнение. Чего же еще ты, слабый духом глупец, хочешь от неземного существа? Разве не все знамения были явлены, дабы ты узрел, что сила Господня готова открыться тебе, что таинства сокровенного потустороннего мира сами придут в твои руки, лишь бы только они не затряслись, как у дряхлого старика, и не упустили бесценный дар, подобно песку, ускользающему меж пальцев? Разве не начинаем и не завершаем мы наши собрания поминовением Великой Жертвы Христовой и истовой молитвой к Творцу и Вседержителю, дабы не смели темные духи приблизиться к нашим собраниям? И разве не возвещает горний свет — о да, свет! — появление огненного посланника? Разве не открывается нам сокровеннейшее? И Келли не изрекает ли, впав в забытье, слова на разных неизвестных языках, в точности как апостолы Христовы в день Пятидесятницы?[138] Ведь Келли, как убедился я уже давно, устроив ему тщательную и хитрую проверку, и с латынью-то не в ладах, не говоря уж о греческом, древнееврейском или арамейском, однако именно на сих языках он вещает, когда на него снисходит дух. И его речи неизменно связаны с дивными тайнами духовного совершенствования, часто кажется даже, будто устами Келли, помимо его воли и разумения, вещают достославные мудрецы древности: Платон и царь Соломон, великий Аристотель, Сократ и Пифагор.
Так неужели мне, алчущему тайны Камня, позволительны гложущее нетерпение и малодушие по той причине, что устройство церемоний зримого и внятного слуху явления духов невероятно дорого обходится и уже нанесло солидный урон моим скромным доходам? Дрожать над каждым грошом, когда Келли, следуя указаниям Зеленого ангела, закупает в Лондоне дорогие ингредиенты, потребные для получения философского камня? Скупость мою усугубляет то, что рецепты книги святого Дунстана, чем больше мы в них вникаем, становятся лишь загадочнее и непонятнее. Да еще и замок мой сделался, можно сказать, постоялым двором для понаехавших отовсюду прежних моих собутыльников, а все потому, что Келли без удержу бахвалится нашим успешным предприятием по обращению металлов в золото и молва о сем уже гуляет в народе. Положить конец беспорядку нет мочи, я пустил все на самотек и теперь со страхом смотрю в будущее, словно птенец, зачарованный взглядом аспида. Не за горами день, когда я не смогу прокормить жену и сына, а Келли меж тем роскошествует и предается беспробудному пьянству. Он требует, чтобы я превращал в золото все большие количества «красного льва», я вынужден повиноваться, с ужасом видя, как день ото дня убывает драгоценная тинктура. Ныне все мое внимание устремлено на тайну, заключенную в книге святого Дунстана, разгадать ее я стараюсь, исходя лишь из туманных, ах до чего же туманных намеков Зеленого ангела. Надобно успеть проникнуть в нее, пока не истрачена последняя крупица «красного льва»!
Тем временем по всей округе прошел слух о том, что в моем доме происходят заклинания призраков, что по ночам у нас слышатся стуки и бродят привидения; молва достигла двора и ее величества Елизаветы. У вельмож и государыни рассказы о чудесных делах по большей части вызвали насмешки, но отнюдь не любознательность, зато в ближайших окрестностях Мортлейка мои успешные алхимические опыты и разные толки о них взбудоражили темный невежественный люд, что весьма чревато опасными последствиями. Обильную пищу получило давнишнее подозрение, мол, Джон Ди якшается с нечистой силой, прибегая к черной магии; всюду поднялся грозный ропот. Старые враги навострили уши. И вот уже начали травить меня, удостоенного почестей и наград, обласканного, а затем отвергнутого королевского любимца, все еще опасного, ибо не утратившего влияния в высоких кругах и сведущего в дворцовых интригах политика; коротко говоря, застарелый подлый страх завистников и всех, кого я когда-либо унижал, злословит, пустив в ход сотни змеиных языков, желая моей погибели.
В высокой башне, при закрытых дверях мы взываем к небесам, умоляя о просветлении наших бедных заблудших умов, ищем тайный путь, на коем человеку дано превозмочь свою природу и разорвать проклятые узы смерти и плотского существования, а тем временем на замок надвигаются тучи адской ненависти, жаждущей меня сокрушить!
Часто, Господи, разум мой слабеет и шаткой становится вера в мою призванность… Неужели Гарднер, друг, покинувший меня в минуту гнева, справедливо возразил мне однажды, сказав, что я хочу вырастить дерево, не бросив в землю семени? Знать бы, где искать моего друга, я пошел бы к нему с повинной и, преклонив старую, утомленную голову, как малое дитя, искал бы у него поддержки… Поздно, и для ″„”его упущено время.
Чем я слабей, тем больше сил у Келли. Всем в доме теперь властвует. Жена моя Джейн кротко молчит, а на мое огорченное лицо давно поглядывает с тревогой и состраданием. Лишь твердость ее духа служит мне опорой. Джейн создание хрупкое, отнюдь не наделенное великими физическими силами, однако ради меня она со спокойным мужеством готова встретить любые беды и горести. Мое благо — единственная цель ее желаний. Джейн, мой надежный верный друг на полном тягот пути… Нередко я размышляю о странном подмеченном мной явлении: Келли явно крепнет день ото дня, я же все более слабею, с каждым днем здоровье мое хуже, усталость одолевает, но дело не только в телесных, физических силах, — вне всякого сомнения, значительно возросли и все прибывают магические возможности Келли, и одновременно становятся все более отчетливыми, плотски реальными Зеленый ангел западного окна и призрачное дитя, которое каждый раз является до него. Мысли мои снова и снова возвращаются к слову Иоанна Крестителя: „Ему должно расти, а мне умаляться“[Ин. 3: 30.]. Может ли быть, что сему таинственному закону высшего духовного мира подчиняются и порождения тьмы? Если так, то да смилуется надо мной Господь!.. Тогда Келли должно расти, а мне… И Зеленый ангел — это… Нет, нет, даже вообразить страшно!
Ночей меня лишают тревожные сны, дни уходят на бесплодное ожидание, силы мои все более истощаются, и тем великолепнее становится с каждой новой ущербной луной Зеленый ангел: одеяние поражает богатством и пышностью, сверкающим золотом и драгоценными каменьями. Блеск сей неописуем — если бы хоть крохотный клочок роскошной мантии остался однажды после исчезновения самого Ангела, то до скончания века не знали бы мы забот о хлебе насущном.
Чело Ангела украшает теперь убор из красных каменьев, подобных каплям крови, горящих огнем, как рубины, и оттого не раз мнилось мне, охваченному ужасом и скорбью душевной, будто вижу перед собою озаренную неземным светом главу Спасителя в терновом венце. И адаманты сверкают на челе, словно капли пота, подобно тем, что бессонными ночами выступал и у меня на лбу… Отведи, Господи, кощунственные помыслы: вот бы упасть хоть одной капле неизмеримо драгоценной крови или пота в мою протянутую руку!