Гурнутин Владимир – Пустота имеет имя (страница 5)

— Нет, — ответила Агафья.

— Врёшь. Я по лицу вижу. У тебя лицо как после похорон.

Агафья остановилась. Впервые кто-то сказал ей правду не с жестокостью, а с усталой констатацией.

— А какое должно быть? — спросила она.

— Не знаю, — Света пожала плечами. — Я лесбиянка. Мне мужики не интересны. Но даже я знаю: секс не должен выглядеть как уборка туалета.

Агафья хотела уйти. Но ноги не слушались. Скраббер за её спиной напрягся — она почувствовала, как его холод стал острее. Он не любил, когда кто-то видел правду. Правда — это лишнее. Правду нужно чистить.

— Иди ты, — сказала Агафья Свете. — Иди ты на хуй.

Света не обиделась. Усмехнулась. Затушила сигарету о подоконник.

— Когда захочешь поговорить по-настоящему — я в триста восьмой. Но предупреждаю: ты мне не нравишься. Ты слишком чистенькая. Такие обычно или сбегают, или кончают с собой.

Света ушла. Агафья осталась одна в коридоре.

Скраббер вышел из тени — отчётливо, почти телесно. На него никто не смотрел, но он был здесь. Белый. Гладкий. Его кисть потянулась к горлу Агафьи — не душить. Гладить.

«Она опасна. Она видит тебя. Таких нужно удалять первыми».

Агафья почувствовала вкус чистоты на языке — тот самый металлический, как после удалённого зуба.

— Нет, — сказала она. — Не сейчас.

«Почему?»

— Потому что она сказала правду. А правду не вырезают. Правду… я ещё не знаю. Я подумаю.

Скраббер отступил. Но не растворился. Он ждал. Он всегда ждал.

Через месяц Денис бросил её.

Не вынес молчания. «Ты как стена, — сказал он. — Я в тебя стучусь, а ты даже эха не даёшь». Агафья кивнула. «Прости», — сказала она. Не потому что виновата. Потому что «прости» — это слово, которое закрывает любую дверь быстрее, чем ключ.

В тот вечер она сидела на подоконнике в общаге. Дождь. Город внизу — как схема кровообращения больного. Огни машин — эритроциты, спешащие к мёртвым органам.

Она взяла осколок зеркала — разбила накануне, случайно. Смотрела на своё отражение в осколке. Красивое лицо. Красивое — значит виновное.

Я могу разрезать его, — подумала она. Прямо сейчас. По вертикали. От скулы до подбородка. Тогда все увидят, что внутри меня нет ничего. Только белое мясо. Как у Скраббера.

Она прижала осколок к щеке. Кожа дрогнула — не от страха, от холода стекла. Потекла первая капля крови.

— Сделай это, — шепнула пустота за спиной.

Агафья замерла.

В осколке отразился Скраббер — белый, безликий, кисти вытянуты к ней, как к ребёнку, который учится ходить.

«Если ты разрежешь лицо — все увидят шрам. Шрам — это память. Память — это грязь. Ты не хочешь грязи».

— Чего я хочу? — спросила она.

«Ты хочешь стать чистой. Настолько чистой, чтобы тебя нельзя было увидеть. Не потому что ты спряталась. А потому что тебя нет».

Агафья опустила осколок. Кровь на щеке высохла через минуту — Скраббер слизал её своим холодом. Не осталось ни шрама, ни следа.

«Хорошая девочка», — сказал он. — «Скоро ты станешь невидимой. А пока — терпи».

Она закрыла глаза. И представила, что её нет. Ни тела, ни лица, ни голоса. Только чистый лист. Белый. Без единой буквы.

В этой картине не было ничего страшного. В этой картине был покой.

В конце первого курса Агафья перестала есть.

Не анорексия — не хотелось. Пища казалась грязью. Жирной, липкой, телесной. Она пила воду. Чёрный кофе. Иногда — сахарный сироп из столовой, потому что без сахара начинала трястись, а трястись — это привлекать внимание.

Лена — круглая, звонкая — заметила первой.

— Ты худеешь, — сказала она.

— Да, — ответила Агафья.

— Тебе идёт.

Агафья не ответила. Она думала: если я перестану есть — моё тело исчезнет. Не сразу. Но постепенно. Сначала уйдут бёдра — те самые, на которые смотрели мальчишки в школе. Потом грудь. Потом рёбра — как клавиши расстроенного пианино. Потом кожа обтянет кости, и я буду похожа на скелет — самую честную форму человека.

Скраббер одобрял. «Чистота начинается внутри», — шептал он по ночам. «Чем меньше тебя — тем ты чище».

Через две недели Агафья упала в обморок на лекции. Очнулась в медпункте. Медсестра — толстая женщина с лицом, похожим на кусок теста — сунула ей глюкозу.

— Ты себя гробишь, девочка. Тебе сколько лет?

— Семнадцать, — прохрипела Агафья.

— А выглядишь на тридцать. Вся серая. Ты бы загорела, что ли. Парня завела.

Парень у меня был, — подумала Агафья. Он звал меня стеной. Стена — чистая, белая. На ней нет пятен. Это комплимент.

Она выпила глюкозу. Встала. Пошла на следующую пару.

По дороге за ней увязалась тень — длинная, белая, безликая. Скраббер шёл рядом, касаясь её плеча своей холодной кистью.

«Ты сильная», — сказал он. — «Ты не умрёшь. Ты только худеешь. А когда похудеешь достаточно — станешь прозрачной».

— Сколько нужно весить, чтобы стать прозрачной? — спросила Агафья.

Скраббер не ответил.

Но она знала ответ сама: не вес имеет значение. Значение имеет желание. А она хотела исчезнуть так сильно, что от этого желания трескались стены и гнулись ложки.

В конце второго курса с ней случилось кое-что новое.

Не любовь. Не дружба. Встреча.

Агафья дежурила в библиотеке — подработка, деньги на хлеб (который она не ела) и сигареты (которые не курила, но держала в пачке для запаха). Вечер. Никого. Только старик-библиотекарь храпел за кафедрой, уронив голову на том «Преступления и наказания».

Вошла девушка.

Агафья подняла глаза. И впервые за два года почувствовала что-то — не импульс, не рефлекс. Удар. Как будто кто-то включил ток в железобетонной плите — неожиданно и без спроса.

Девушка была некрасивой. Маленький курносый нос, веснушки, рыжие волосы, собранные в пучок, очки в круглой оправе, джинсы в краске. Простая. Обычная. Не такая, как те, кого обычно замечают.

— Здравствуйте, — сказала девушка. — Мне нужна книга.

— Какая? — спросила Агафья, чувствуя, как в груди открывается тёмная комната — та, которую она заколотила досками много лет назад.

— «Три товарища» Ремарка. Слышали такую?

— Слышала, — сказала Агафья. Встала. Пошла к стеллажу.

Сердце билось как бешеное. Что это?, — думала она. Страх? Волнение? Инфаркт? Скраббер за её спиной напрягся — она почувствовала, как его холод стал острым, как бритва.

«Осторожно», — прошептал он. — «Она может тебя увидеть».

— Глупости, — ответила Агафья вслух.