Гурнутин Владимир – Пустота имеет имя (страница 6)

— Что? — переспросила девушка.

— Ничего, — Агафья достала книгу. — Я говорю с собой. Привычка.

Она протянула томик. Девушка взяла. Пальцы у неё были короткие, с обкусанными ногтями — нервная привычка. Агафья заметила это и почему-то улыбнулась. Впервые за два года — не механически, не по заданию Скраббера.

— У вас красивая улыбка, — сказала девушка. — А зовут-то вас как?

— Агафья, — ответила та.

— А меня Ника. Можно на «ты»?

— Можно, — сказала Агафья. И добавила, сама не понимая зачем: — Ты будешь приходить ещё?

Ника улыбнулась — криво, по-детски, обнажив щербинку между зубов.

— А ты будешь давать мне книги, которые заставят меня плакать?

— Буду.

— Тогда договорились.

Ника ушла. Агафья осталась одна в библиотеке.

Скраббер вышел из тени. Весь — белый, безликий, но в его позе было что-то новое. Не спокойствие. Тревога.

«Ты почувствовала», — сказал он.

— Да, — ответила Агафья. Голос дрожал — впервые за много лет.

«Это грязь. Ты разучилась чувствовать. Вернись в чистоту».

— Не могу, — прошептала Агафья. — Она… она просто сказала про улыбку. Никто никогда не говорил про мою улыбку. Все говорили про лицо. Словно у меня нет лица. Только обложка.

«Это ловушка», — прошипел Скраббер. — «Чувства привязывают к телу. К лицу. К имени. Ты не хочешь иметь имя».

— Может быть, хочу, — сказала Агафья.

И впервые за всё время Скраббер отступил. Не растворился — замер в углу, как белый зверь, который решил подождать, пока жертва успокоится.

Агафья осталась одна. С книгой Ремарка в руках. С улыбкой, которую кто-то назвал красивой — просто так, без задней мысли, без домогательства, без буллинга.

Ника, — подумала она. — Ты даже не знаешь, что сделала.

Она погладила обложку «Трёх товарищей». И впервые за долгое время спросила себя не «как исчезнуть», а «а что, если остаться?».

Ответа не было. Только Скраббер в углу — холодный, терпеливый, голодный. И тиканье часов на стене — как обратный отсчёт до того момента, когда чистота победит.

Глава 4. Вторая чистота

Ей было двадцать три. Она работала в издательстве «Пустошь» третий месяц и уже знала: люди — это тоже текст. Их можно вычитывать. Их можно чистить. Их можно удалять.

Офис находился в подвале бывшего хлебозавода. Стены из жёлтого кафеля, который никогда не отмыть до конца. Запах сырости, старых дрожжей и дешёвой бумаги — той, что желтеет через год. Шесть столов, три монитора, один обогреватель на всех. Начальница — Марьяна Львовна, женщина с лицом из воска и руками, которые всегда пахнут луком. Коллеги — две вычиткицы за сорок (Люба и Тома) и администратор Костя, молодой, прыщавый, который смотрел на Агафью так, будто она была стеклянной дверью, в которую можно врезаться.

Зарплата — копейки. но Агафье не нужны были деньги. Ей нужна была рукопись.

Та самая. Без автора. Без названия. Которая ждала её.

Она открыла файл в первый рабочий день. Первая строка: «Ты всегда хотела исчезнуть. Я помогу».

Тогда она подумала: шутка. Редактор проверяет, как она реагирует на провокацию. Но через неделю поняла: файл не открыть заново. Он исчез с рабочего стола. А потом появился снова — на домашнем ноутбуке. Без объяснений.

«Это наше», — шепнул Скраббер, когда Агафья в третий раз перечитала первую страницу. — «Ты не вычитываешь чужой текст. Ты вычитываешь своё исчезновение».

Она не спорила. Спорить со Скраббером было бесполезно — он не давал аргументов, он давал холод. А холод убеждал лучше любых слов.

В тот день она шла на работу через парк.

Октябрь. Листья прилипали к асфальту, как мокрые трупы насекомых. Агафья не торопилась. Она всегда не торопилась — торопиться значит занимать пространство быстрее, чем нужно. А она не хотела занимать пространство вообще.

На углу у кофейни образовалась очередь.

Агафья встала в хвост. Три человека впереди. Мужчина в синем пуховике — с кейсом, с телефоном у уха, говорил громко, размахивал свободной рукой, задевал прохожих, не извинялся. Девушка в спортивных штанах — смотрела в экран, накручивала волосы на палец, дышала ртом. Старуха с тележкой — та самая, которую все обходят, потому что от неё пахнет мочой и старыми деньгами.

Агафья смотрела на них и считала минуты до того момента, когда сядет за монитор, откроет файл и проведёт пальцем по чужому тексту, удаляя лишние запятые, лишние чувства, лишних людей.

Вошёл четвёртый.

Парень лет двадцати пяти. Красивый той пафосной красотой, которая бывает у тех, кто ходит в спортзал и считает калории. Короткая стрижка, дорогая куртка, часы на запястье — слишком большие для его тонкой кости. Он оглядел очередь, хмыкнул, и встал перед Агафьей.

Не спросил. Не извинился. Просто встал, будто её не существовало.

— Эй, — сказала Агафья тихо. — Вы встали в очередь.

Он обернулся. Посмотрел на неё сверху вниз — на её дешёвое пальто, на её лицо без макияжа, на её чёлку, закрывающую пол-лица.

— Я тороплюсь, — сказал он. Без извинений. Как будто это объясняло всё.

— Я тоже, — ответила Агафья.

Он засмеялся. Коротко, носом. Обернулся обратно к кофейне, достал телефон, начал листать ленту. Не отодвинулся. Не пропустил.

Агафья стояла и смотрела на его затылок. Короткие волосы, шея с выбритым треугольником, розовая, как у поросёнка. Она чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое.

Не гнев. Не обиду. Предвкушение.

«Ты знаешь, что делать», — шепнул Скраббер. Он не материализовался — слишком людно. Но его холод коснулся её позвоночника, как ледяной палец. — «Он лишний. Он занял место, которое не принадлежит ему. Он не извинился. Он тебя не увидел. Таких нужно чистить».

Агафья не ответила. Но внутри неё что-то щёлкнуло — как переключатель скорости на старом вентиляторе.

Она не стала вырезать его сразу.

Она научилась у Скраббера терпению. Удаление «лишнего» — это не спринт. Это хирургия. Нужно дождаться момента, когда пациент не дёрнется.

Она купила кофе (латте, без сахара, потому что сахар — это сладость, а сладость — это чувство, а чувства — это грязь). Села на скамейку. Парень — тот самый, пролезший без очереди — вышел через минуту, держа в руке стаканчик с чем-то пенным. Он сел за столик на улице, достал ноутбук, начал что-то печатать. Важно. Быстро. Как будто от его печатания зависела судьба мира.

Агафья смотрела на него через дорогу. И видела — не человека. Пятно. Пятно, которое мешает чистоте тротуара. Пятно, которое нужно свести.

Она достала телефон. Нашла его в соцсетях — это было легко, потому что он сам себя отметил на карте, когда заказывал кофе. Даниил. 26 лет. Маркетолог. Не женат. Любит сноуборд, итальянскую кухню и «душевные разговоры под винил».

В его профиле было четыреста семьдесят три фотографии. Агафья просмотрела всё. Запомнила лица его друзей, кошек, бывших девушки. Не потому что ей было интересно. Потому что Скраббер учил: «Чтобы удалить элемент из текста, нужно знать его контекст. Каждое слово связано с другими. Вырвешь одно — порвутся все».

Она ждала три дня.

В среду вечером Агафья сидела дома. Ноутбук на коленях. Чёрный чай в кружке — остыл, она не пила. На экране — тот самый файл. Рукопись без автора. Она открылась на странице семьсот двадцать третьей. Странно — в прошлый раз было четыреста двенадцать. Текст рос сам собой.

«Ты вычитываешь не книгу», — повторил Скраббер. Он сидел напротив неё на продавленном кресле — белый, безликий, кисти сложены на коленях, как у послушного ребёнка. — «Ты вычищаешь реальность. Каждый исправленный абзац — исчезнувшая деталь. Каждая удалённая запятая — забытое лицо».

— Я хочу удалить его, — сказала Агафья. — Даниила. Маркетолога.

«Почему?»

— Потому что он взял чужое место.

«Это всё?»

Агафья задумалась. Хотела сказать «да». Но Скраббер научил её честности — не той, которая очищает душу, а той, которая помогает точнее вырезать лишнее.

— Потому что он меня не увидел, — сказала она. — Он пролез передомной. Не извинился. Смотрел сквозь меня, как сквозь пустое место. Но я не пустое место. Я — человек, который сделает так, что его не станет.