Гурнутин Владимир – Пустота имеет имя (страница 7)

Скраббер наклонил белую голову.

«Тебе не нужно моего разрешения. Ты уже умеешь. Вспомни учителя биологии».

— Я не вспоминаю его, — сказала Агафья. И это была правда. Скраббер стёр все детали того дня, оставив только результат: чистоту. Учитель исчез. Мир стал легче на одного хищника.

«Тогда вспомни технологию. Закрой глаза. Представь его как слово в тексте. Слово, которое портит страницу. Оно не нужно. Оно — лишнее. Дыра в смысле. Вырежь его».

Агафья закрыла глаза.

Она представила Даниила не как человека — как букву. Жирную, чёрную, неправильную. Букву «Ъ» там, где должен быть мягкий знак. Абсурд. Ошибка. Вырвать пинцетом.

— Даниил, — сказала она вслух. — Ты ошибка. Я тебя стираю.

Она открыла глаза. Ничего не произошло.

— Не работает, — сказала она Скрабберу.

«Потому что ты не веришь. Ты сомневаешься. Сомнение — это грязь. Чистота не терпит сомнений».

— Как мне перестать сомневаться?

Скраббер встал. Подошёл к ней. Его кисть легла ей на затылок — холодная, тяжёлая, как намокшая тряпка.

«Вспомни, что он сделал, когда ты сказала "вы встали в очередь". Он засмеялся. Он не извинился. Он не повернул головы. Он встал на место, которое не купил, не заработал, не заслужил. Просто взял. Потому что он — сильный. А ты — пустота. Разве это не лишнее? Разве мир не станет чище, если таких, как он, станет меньше?»

Агафья вспомнила. Затылок горел от холода. В голове зазвучал смех Даниила — короткий, носовой, самцовый. Смех человека, который никогда не был жертвой. Который не знает, что такое стоять в очереди за своей жизнью, пока кто-то пролезает вперёд, потому что ты — «пустое место».

— Его нет, — сказала Агафья.

И в этот раз — поверила.

На следующее утро она открыла соцсети.

Профиль Даниила исчез. Не заблокирован — удалён. Как будто его никогда и не было. Четыреста семьдесят три фотографии, друзья, кошки, бывшие девушки — всё ушло в белый шум.

Агафья проверила новости по ключевым словам. Ничего. Поискала по имени — выпадали только незнакомые люди: Даниилы-пенсионеры, Даниилы-дети, Даниилы-собаки.

Его не существовало.

Она почувствовала вкус во рту: металл. Тот самый. После удалённого зуба.

— Он умер? — спросила она вслух.

Скраббер материализовался на кухне — стоял у плиты, белый, безликий, подсвеченный утренним солнцем.

«Ты задаёшь неправильные вопросы. Спроси лучше: «Он когда-то существовал?»»

— Он существовал, — сказала Агафья. — Я видела его. В очереди.

«Ты видела отражение. Отражение не существует без того, кто смотрится в зеркало. Ты — зеркало. И ты решила, что это отражение лишнее».

Агафья встала. Подошла к окну. На улице — обычный день. Люди идут на работу, пьют кофе, пролезают без очереди. Никто не помнит Даниила-маркетолога. Никто не заметил, что мира стало меньше на одну ошибку.

— Что теперь? — спросила она.

«Теперь ты будешь чистить дальше. Ты только начала, Агафья. Вокруг столько лишних слов. Лишних лиц. Лишних жизней. А ты так боишься замарать руки».

— Я не боюсь.

«Тогда почему ты дрожишь?»

Агафья посмотрела на свои пальцы. Они действительно дрожали. Но не от страха. От восторга.

— Потому что чистота — это наркотик, — сказала она. — И я хочу ещё.

Скраббер молчал. Но его белое лицо — если у него вообще было лицо — показалось Агафье удовлетворённым.

Через неделю она стояла в той же кофейне. Очередь. Восемь человек. Дождь за окном. В кошельке — монета на чёрный кофе без сахара.

Кто-то встал сзади. Дышал в спину. Нарушал дистанцию.

Агафья не обернулась. Она смотрела прямо перед собой и улыбалась. Тонко. Чуть заметно.

Ещё, — подумала она. — Ещё один. И ещё. Я вычищу этот город до основания. А когда закончу — вычищу себя.

За её плечом, в мокром стекле двери, отражалась белая тень. Безликая. Терпеливая. Жадная.

Скраббер ждал следующей ошибки.

Агафья была готова её дать.

Глава 5. Рабочие будни

Издательство «Пустошь» помещалось в подвале бывшего хлебозавода. Здесь всегда пахло дрожжами — даже спустя десять лет после того, как последнюю булку вытащили из печи. Дрожжи въелись в стены, в потолок из гофрированного железа, в жёлтый кафель, который мыли хлоркой каждую пятницу, но хлорка проигрывала. Дрожжи были сильнее. Дрожжи напоминали, что подвал помнит жизнь. Плотную, тёплую, пахучую.

Агафья помнила смерть.

Она приходила в «Пустошь» к девяти, садилась за свой стол — третий слева, с пятном от кофе в форме Балтийского моря — и открывала файл. Тот самый. Рукопись без автора, без названия, без конца. С каждым днём текста становилось больше. Словно кто-то писал её жизнь, пока она её проживала, и Агафья вычитывала себя саму, ещё не зная этого.

— Ты опять в своём телефоне, — сказала Люба.

Любе было пятьдесят два. Она носила вязаные жилетки с пуговицами из слоновой кости — искусственной, конечно, она не могла себе позволить настоящую. Её лицо напоминало печёное яблоко: морщины собрались вокруг глаз и рта, как складки на остывающем пироге. Люба была доброй. Это и было её главным пороком.

Агафья подняла голову.

— Я не в телефоне. Я в рукописи.

— В этой твоей… — Люба махнула рукой, не подбирая слов. — Ты же её уже сто раз вычитала. Сдай редактору и бери следующую. Нам «Войну и мир» новым тиражом подогнали, там три тома, я одна не справлюсь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.