Гурнутин Владимир – Пустота имеет имя (страница 4)
— Я не чувствую, — солгала она.
Скраббер отступил в угол и растворился в трещине между обоями. Как будто его никогда не было.
Но в горле у Агафьи остался привкус — металлический, свежий, похожий на кровь после того, как вырвали зуб, который болел годами.
Она облизала губы.
На следующее утро в школе она не помнила имени учителя биологии.
Знала, что был какой-то мужчина. Знакомое лицо? Нет. Просто — функция. Человек, который вёл уроки. Потом ушёл. Всё.
Агафья посмотрела в окно. Снег таял. Весна приближалась.
— Ты чего улыбаешься? — спросила одноклассница через парту.
— Разве? — удивилась Агафья.
Она провела пальцами по губам. Они действительно растянулись в улыбку. Не механическую. Не выученную. Настоящую.
В углу класса, за шкафом с учебниками, белая тень одобрительно кивнула.
Глава 3. Универ: новая клетка
Ей было семнадцать. Она переехала в город, где никто не знал её лица.
Общага на окраине. Комната на четверых. Девчонки из глубинки — такие же перепуганные, такие же бедные, такие же готовые жрать друг друга за место у окна. Агафья выбрала кровать у стены — так, чтобы её не было видно с порога. Правило номер один: не занимать пространство.
С ней поселились три:
Лена — круглая, звонкая, с короткими пальцами, вечно в кетчупе на футболке. Кричала по утрам: «Девки, вы видели, какой сегодня день?!» (день был никакой).
Ира — маленькая, злая, с хронической мигренью и вечной обидой на мать, которая не дала ей айфон. Носила тёмные очки даже в душе.
Света — та, кого все боялись. Красивая по-другому: не как кукла, как нож. Острые скулы, стрижка под ноль, татуировка на шее — череп с бантиком. Света спала в наушниках и никогда не закрывала дверь в туалет.
Агафья смотрела на них и чувствовала — ничего. Не радость. Не страх. Не надежду. Только расчёт: кто опасен, кто безопасен, кого можно стереть, если начнёт мешать.
Никто не знал, что внутри неё живёт Скраббер. Да она сама не называла его по имени. Просто иногда, по ночам, когда общага затихала, она чувствовала холод в углу — и знала: он здесь. Ждёт. Готов чистить.
Университет встретил её запахом казёнщины — хлорка, старая бумага, чужие духи в лифте. Филфак. Агафья выбрала его потому, что книги не причиняют боль. Книги можно закрыть. Людей — нет.
Первая лекция по введению в литературоведение. Профессор — старик с лицом уставшей лошади — объяснял разницу между автором и повествователем. Агафья слушала вполуха. Она знала эту разницу лучше любого: автор — это тот, кто живёт и страдает. Повествователь — чистый голос. Голос без тела.
Скраббер согласно дрогнул за её спиной — невидимый для других, осязаемый только ею.
На второй неделе её заметили.
Не все. Один. Денис. Третьекурсник, поэт (публиковался в местной газете, писал про «девушку-дождь»), носил шарф даже в сентябре. Увидел Агафью в читалке — она листала Ахматову без всякого выражения на лице. Подошёл. Спросил: «Ты чего такая грустная?»
— Я не грустная, — сказала она. — Я читаю.
— Ахматова — это про боль, — сказал он, улыбаясь так, будто открыл Америку.
— Ахматова — это про точность, — поправила Агафья. — Боль без точности — это сопли.
Денис моргнул. Улыбка стала заинтересованной. Он сел рядом. Начал говорить о рифме, о паузнике, о том, как стихи лечат. Агафья слушала и чувствовала: он хочет не её. Он хочет её боль. Хочет быть спасателем. Для него красивая грустная девочка — это проект, который можно закрыть сексом и стихами.
Она не обиделась. Она уже давно ни на что не обижалась.
Через неделю они встречались.
Встречались — громко сказано. Они сидели в кафе, пили эрзац-кофе из бумажных стаканов, он читал ей свои стихи вслух. Плохие стихи. Про луну, про вечность, про «твои глаза цвета остывшей золы» (у Агафьи глаза были серыми, обычными, никакой золы). Она кивала. Ей было всё равно.
Она хотела одного: понять, есть ли у неё внутри что-то ещё, кроме пустоты.
Первый поцелуй случился в сквере у фонтана. Пахло рябиной и прелыми листьями. Денис наклонился, взял её лицо в ладони (холодные, влажные), поцеловал.
Агафья закрыла глаза.
Ничего. Абсолютно ничего. Как будто кто-то приложил к губам сырое мясо.
Она отстранилась. Денис смотрел с надеждой и страхом — как будто она должна была сейчас вынести вердикт.
— Нормально, — сказала Агафья.
Это была ложь. Но она уже умела врать так, чтобы никто не заметил.
Ночью в общаге она высунулась в окно и курила — хотя не курила никогда. Скраббер стоял рядом, белый, безликий, спокойный.
— Ничего, — согласилась Агафья.
— Я хотела почувствовать, — призналась она. — Хотя бы боль. Хотя бы страшно.
Агафья затянулась. Дым вышел кривым, некрасивым клубком. Она закашлялась, выбросила сигарету.
— Чтобы знать, что я ещё живая.
Скраббер приблизился. Его холод коснулся её щеки — там, где минуту назад лежали влажные пальцы Дениса.
Агафья закрыла окно. Занавески дёрнулись, как испуганные призраки.
— Я выбираю исчезнуть. Но не сейчас. Сейчас мне нужно кое-что проверить.
— Болит ли у меня внутри хоть что-то. И если да — я это вырежу. Раз и навсегда.
Она переспала с Денисом через две недели.
В его комнате — общага, другой корпус, на стенах плакаты с Набоковым и постерами «Секретных материалов». Окно выходило на стройку. За окном стучали бетономешалки — ритмично, тупо, как пульс коматозника.
Денис старался. Был нежным. Спрашивал «тебе больно?», «хочешь, я остановлюсь?». Агафья смотрела в потолок. Там была трещина в форме материка. Австралия. Никого вокруг. Пустыня.
Она хотела почувствовать что угодно. Удовольствие. Отвращение. Страх. Но тело работало как механизм — влажное, послушное, мёртвое. Денис кончил, вздохнул, поцеловал её в плечо. «Ты классная», — сказал он.
«Я пустая», — подумала она.
Встала. Оделась. Вышла. Не оглядываясь.
В коридоре она столкнулась со Светой — той самой, с черепом на шее. Света курила у окна, глядя на Агафью без всякого любопытства.
— Трахалась? — спросила Света.