Гурнутин Владимир – Пустота имеет имя (страница 3)

В марте он позвал её остаться после урока.

Обычный повод: «Поможешь разобрать гербарий». В классе никого. За окном — серое небо, мокрый снег, тишина такая плотная, что можно резать.

— Садись ближе, — сказал Виктор Семёнович.

Она села. Не потому что послушалась. Потому что хотела видеть его лицо в деталях. Запоминать. Анализировать. Потом — стереть.

Он разложил на столе засушенные растения. Клевер. Подорожник. Крапива. Его пальцы дрожали — мелко, как у алкоголика после первой рюмки. Он не пил. Он просто сдерживался.

— Ты очень способная, — сказал он. — Таких девочек нужно… поддерживать.

Агафья молчала. Смотрела на его руки. На ногти — обкусанные до крови. На обручальное кольцо — женатое, но давно не снимавшееся.

— Ты никому не говоришь о своих проблемах, — продолжал он. — Это правильно. Люди не поймут. Я понимаю.

Он положил руку ей на плечо.

Не на голое плечо — поверх кардигана. Но Агафья почувствовала это как ожог. Не тело отреагировало. Что-то другое. Что-то, что жило в ней и ждало приказа.

— Убери руку, — сказала она.

Он убрал. Улыбнулся — криво, извиняюще, по-собачьи.

— Я просто хочу помочь. Ты очень красивая, Агафья. Это большая ответственность — быть такой красивой. Нужно, чтобы кто-то старший… направлял.

Вот здесь что-то щёлкнуло.

Не в ней. В ком-то за её спиной.

Агафья оглянулась. Никого. Только тень от шкафа с реактивами — слишком длинная, слишком белая для весеннего дня.

— Я пойду, — сказала она.

— Останься, — попросил он. Голос сел до шёпота. — Пожалуйста.

Она встала. Он тоже встал. Между ними был стол с гербарием — пятьдесят сантиметров трухлявой древесины.

— Ты даже не представляешь, как я… — начал он.

Она представила. И впервые в жизни Агафья Тишина не убежала и не замерла. Она сделала третий шаг — тот, которого никто от неё не ждал.

Она посмотрела ему прямо в глаза и сказала:

— Исчезни.

Ничего не произошло.

Он моргнул. Отступил на шаг. Поправил очки.

— Что? — переспросил он.

— Ничего, — ответила Агафья. — У меня голос сел. Я сказала «извините».

Она вышла из класса. Закрыла дверь. Прислонилась спиной к стене и выдохнула. В груди колотилось сердце, но это был не страх. Это было что-то новое. Вкус власти.

Он не исчез, — подумала она. Но я попробовала.

Через три дня Виктор Семёнович не вышел на работу.

Через неделю выяснилось: он уволился. Написал заявление «по собственному желанию». Сказал завучу, что «больше не может находиться в школе».

Завуч рассказала учительской. По школе пошли слухи: у мужа проблемы с психикой, жена забрала детей и уехала, он сам себя запер в квартире и не открывает дверь.

Агафья слушала и кивала. Как все.

Но ночью, лёжа в темноте, она вспоминала его лицо в тот момент, когда сказала «исчезни». Он не испугался. Он… послушался.

Не её. Кого-то, кто стоял за её плечом.

Она села на кровати. Включила ночник.

Тени на стене дрожали — но не от света. Они двигались сами. Собирались в один силуэт. Высокий. Белый. Безликий.

— Ты здесь, — сказала Агафья.

Не вопрос. Констатация.

Скраббер вышел из угла.

Он был не таким, как в её детских кошмарах. Не монстр. Не призрак. Что-то среднее между больничной простынёй и манекеном — человеческая форма, но без единой черты. Гладкая белая поверхность там, где должно быть лицо. Кисти вместо пальцев — не руки, а плоские лопасти, которыми можно гладить, стирать, удалять.

Он подошёл к кровати. Агафья не отодвинулась.

«Ты позвала», — сказал он. Без рта, но звук шёл из его груди — низкий, как вибрация бетономешалки.

— Я не звала, — ответила Агафья.

«Ты сказала «исчезни». Не ему. Мне».

Она хотела возразить. И не смогла. Потому что это была правда. В тот момент в классе она обращалась не к учителю. Она бросила приказ в пустоту — и пустота ответила.

— Что ты сделал с ним? — спросила она.

«Ты просила чистоты. Я дал чистоту. Он больше не прикоснётся ни к кому. Никогда».

— Он жив?

Скраббер наклонил голову. Это был жест, который у человека означал бы «я не понимаю вопроса». У Скраббера — «ты задаёшь неправильные вопросы».

«Он существует. Но не как человек. Как воспоминание, которое никто не может вызвать».

Агафья медленно кивнула.

Она не почувствовала ничего. Ни ужаса, ни триумфа, ни сожаления. Только удовлетворение — чистое, как дистиллированная вода. Источник боли удалён. Мир стал чище на одного хищника.

— Ты будешь делать это, когда я попрошу? — спросила она.

«Я буду делать это, когда ты будешь чистой. Чистота — это отсутствие лишнего. Лишнее — это те, кто заставляет тебя чувствовать».

— А если я хочу чувствовать?

Скраббер приблизился вплотную. Она почувствовала холод — не физический, а тот, который исходит от пустоты. От места, где должно быть сердце.

«Ты не хочешь чувствовать. Ты хочешь, чтобы боль прекратилась. Я — единственный способ».

Агафья смотрела на его белое лицо. На пустоту там, где у других глаза, нос, рот — всё, что делает человека узнаваемым. И впервые в жизни ей захотелось стать такой же. Чистой. Пустой. Невидимой.

— Хорошо, — сказала она.

Скраббер коснулся её лба своей кистью.

Это было похоже на то, как если бы ей сбрили кожу. Слой за слоем. Сначала ушли воспоминания о том дне в классе — детали, запах гербария, дрожащие пальцы учителя. Потом ушёл страх перед мужчинами — не весь, но его самая острая часть. Потом ушло что-то ещё, что Агафья не могла назвать, но что грело её по ночам перед сном.

Она не заплакала. Она почувствовала облегчение.

— Ещё, — попросила она.

«Не торопись. Чистота требует времени. Ты слишком грязная сейчас. Полная чувств».