Гурнутин Владимир – Пустота имеет имя (страница 2)
Она не сказала «спасибо». Потому что красивое лицо было не подарком. Проклятием, которое она научилась носить, как тяжёлую сумку — согнувшись, чтобы не зацепить никого углом.
— Ты хоть кого-нибудь любила? — спросила мать.
Агафья подумала. Вспомнила библиотеку с запахом пыли. Вспомнила, как учительница литературы плакала над её сочинением. Вспомнила, как Даша в душевой смотрела на неё с предвкушением.
— Нет, — сказала Агафья. — Но это не страшно. Я не хотела никого любить в этом месте.
— В каком месте?
Агафья не ответила. Она хотела сказать «в этом теле», но поняла, что звучит театрально. А она не была театральной. Она была тихой. Той, кто научился быть тенью раньше, чем научился просить о помощи.
Ночью она не спала. Сидела на подоконнике, смотрела в чёрное окно.
В отражении — лицо. То самое. Большие глаза, губы, которые никогда не говорили «нет», чёлка, которую она так и не отстригла. Красивое лицо. Виновное лицо.
Агафья представила, что его нет. Что в отражении — просто стекло. Чистое. Прозрачное. Ни одного лишнего элемента.
И заснула. Впервые за десять лет — без снов.
А в углу комнаты, там, где обои расходились по стыку, кто-то белый и безликий начал принимать форму. Но Агафья не видела. Она была слишком занята своим новым умением — не чувствовать.
ПРОЛОГ
Она сидит перед зеркалом в съёмной квартире. Монитор выключен. В комнате только свет из окна — серый, мартовский, тот самый, который не даёт тени.
Агафья смотрит на своё лицо.
Она помнит, как это лицо травили. Она помнит, как его хотели. Она помнит, как мать смотрела на него с усталым страхом, а учительница литературы — с жалостью, а Даша — с предвкушением чужой беды.
Сейчас ей двадцать девять. Лицо всё ещё красивое. Но это уже не её лицо. Это вещь, которую она носит перед собой, как табличку с именем, которое ей не принадлежит.
— Ты здесь? — спрашивает она.
Никого. Зеркало молчит.
Агафья берёт со стола чёрный маркер. Медленно, не моргая, закрашивает своё отражение — сначала глаза, потом губы, потом всё лицо, пока в зеркале не остаётся только чёрный овал.
Потом смотрит на маркер. И видит, что стержень не потратился. Потому что она рисовала не по стеклу. По себе.
— Ах вот как, — шепчет она.
И в зеркале, поверх чёрного овала, начинает проступать что-то белое. Безликое. Без рта — но с голосом, который звучит прямо в позвоночнике.
Агафья не вздрагивает.
— Не боюсь, — говорит она.
Она оглядывает комнату.
Правда. Никого. Контролёр ещё не приходил выставлять счета. Скраббер ещё не касался её плеча своей белой кистью.
Есть только зеркало. Пустотник. И она.
— Чего ты хочешь? — спрашивает Агафья.
Агафья кивает. Как кивала в детстве Даше, когда та называла её страшной. Как кивала матери, когда та спрашивала «что не так». Как кивала начальнику, который говорил «улыбнитесь, вы такая красивая».
— Хорошо, — говорит она.
И встаёт. Нажимает на кнопку монитора. Открывает файл — ту самую рукопись без автора и названия.
Первая строка на экране:
— Я знаю, — говорит Агафья. И начинает вычитку.
Она не умерла.
Она просто довела чистоту до конца.
А вы всё ищете мораль.
Глава 2. Первая чистота
Ей было четырнадцать. Буллинг достиг дна, но дно оказалось не твёрдым — оно провалилось, и Агафья упала дальше.
В ту весну она поняла, что школа — это не место для учёбы. Школа — это клетка, где хищники учатся распознавать жертву по запаху. Запах Агафьи был особенным: тишина, красивое лицо, отсутствие желания защищаться. Самый лакомый кусок.
Даша к тому времени уже не травила её в открытую. Это было ниже её достоинства. Она делегировала.
Мальчишки из параллельного класса подходили на переменах. Не все — трое. Самые громкие. Один брал её за подбородок и поворачивал лицо к свету, как товар на рынке. Другой шептал на ухо то, от чего у нормальных людей волосы встают дыбом. Третий просто стоял рядом и смеялся — густо, масляно, с причмокиванием.
Агафья не плакала. Не кричала. Не жаловалась.
Она замерла.
Это была не храбрость. Это был анабиоз. Когда боль становится фоновой, живое существо учится отключать всё, кроме необходимого для выживания. Агафья отключила страх. Потом отключила стыд. Потом — почти всё, что делало её человеком.
В её голове остались только три кнопки: «терпеть», «молчать», «исчезнуть».
Последняя была самой привлекательной.
Учитель биологии звался Виктор Семёнович.
Ему было пятьдесят два. Он носил очки в толстой оправе, пах табаком и дешёвым одеколоном, и никогда не повышал голос. Ученики его не боялись. Ученицы — тоже. Потому что Виктор Семёнович был никем. Серой мышью, которая вела уроки по учебнику тридцатилетней давности.
Никто не знал, что он смотрит.
Агафья заметила первой. Не потому что была внимательной — потому что привыкла быть наблюдаемой. За десять лет травли она научилась сканировать взгляды быстрее, чем любой радар. Её выживание зависело от того, кто и как на неё смотрит.
Взгляд Виктора Семёновича был не таким, как у мальчишек.
Те смотрели с похотью, приправленной жестокостью. Им хотелось сломать её красивое лицо, потому что оно было запретным плодом, который они не умели сорвать.
Виктор Семёнович смотрел иначе. Он смотрел как коллекционер. Как человек, который давно выбрал экспонат и теперь ждал, когда тот созреет достаточно, чтобы его можно было… нет, не трогать. Изучать. Но «изучать» в таком тоне, от которого у Агафьи немели пальцы.
Это началось в октябре.
К декабрю она уже знала расписание его дежурств по этажу.
К январю — поняла, что он специально задерживается после уроков в те дни, когда у неё дополнительные занятия по русскому.
К февралю — увидела, как он трогает её тетрадь. Не так, как трогают обычную вещь. А так, как трогают чужую кожу, когда думают, что никто не видит. Провёл пальцем по её почерку. Медленно. С закрытыми глазами.
Агафья не сказала никому.
Не потому что боялась, что не поверят. А потому что внутри неё уже работала другая программа. Не «спаси себя». А «удали источник боли».