Гурнутин Владимир – Пустота имеет имя (страница 1)
Гурнутин Владимир
Пустота имеет имя
ЧАСТЬ 1. СТИРАЕМЫЕ
Глава 1. Самая красивая девочка в классе
В третьем классе Агафья Тишина узнала, что красивое лицо — это вина.
Это открытие не пришло через зеркало. Дома никто не говорил ей о внешности. Мать, уставшая женщина с серыми глазами и сединой в тридцать пять, смотрела на дочь как на вещь, которую нужно прокормить, одеть и не трогать. «Хорошая девочка» — вот максимальная похвала. Никто не сказал Агафье, что она красива. Она сама не знала.
А потом пришла Даша.
Даша Рябинина сидела за второй партой у окна. Она была некрасивой в том возрасте, когда некрасивость ещё не маскируют косметикой: широкое лицо, мелкие прыщики на лбу, жидкие волосы, собранные в хвост, который всегда торчал вбок. Даша была умной. Даша была лидером. Даша первая заметила, что новая девочка с фамилией Тишина носит платья, которые не мнут, и говорит так тихо, что её приходится переспрашивать.
— Ты чего такая красивая? — спросила Даша на перемене.
Это был не комплимент. Это был первый камень.
Агафья не знала, что ответить. Она пожала плечами. Даша запомнила это пожимание плеч как оскорбление.
На следующий день Даша принесла в класс список.
«САМЫЕ КРАСИВЫЕ ДЕВОЧКИ 3 «Б»» — было написано фломастером на листе в клетку. Первое место занимала Даша. Второе — её подруга Лена. Третье — девочка из параллельного класса, которую никто не знал. Агафьи в списке не было.
— Это потому, что ты не красивая, — объяснила Даша, глядя Агафье прямо в глаза. — Ты просто странная.
Агафья кивнула. Ей показалось, что так и есть. Она странная, а Даша просто добрая — сказала правду.
Через неделю список изменился. Теперь он назывался «САМЫЕ СТРАШНЫЕ ДЕВОЧКИ». Агафья занимала в нём первое место.
— Но ты же говорила, я красивая, — тихо сказала Агафья.
— Я пошутила, — улыбнулась Даша. — Ты реально страшная. У тебя глаза как у рыбы.
Агафья не заплакала. Она тогда ещё не знала, что плакать вредно. Просто внутри что-то щёлкнуло, как кость, которую вправили обратно в сустав. Она поняла: её лицо — это ошибка. Если бы оно было другим, её бы не трогали. Если бы его не было совсем — её бы не замечали.
«Быть невидимой — безопасно», — подумала семилетняя Агафья. И это стало её первым правилом.
В пятом классе буллинг приобрёл форму.
У Даши появился блог — тогда это называлось «страничкой» в ещё не модной соцсети. Даша фотографировала Агафью, когда та не видела: за едой в столовой (в нелепом фартуке), у доски с поднятой рукой, в раздевалке, когда Агафья переодевалась. Даша не выкладывала эти фото сразу. Она копила.
Под каждой фотографией в школьных чатах писали одно и то же: «Строит из себя», «Шлюха», «Заслуженно».
Агафья не знала, за что «заслуженно». Она ни с кем не целовалась, не красилась, не ходила на дискотеки. Она читала. В библиотеке, за третьим стеллажом, там, где пахло пылью и никто не искал. Когда библиотекарь спросила, почему она не играет с одноклассниками, Агафья ответила:
— Они меня не любят.
— За что? — удивилась библиотекарь.
Агафья хотела сказать «за лицо», но это звучало глупо даже для неё. Она промолчала. И тогда поняла второе правило: вопросы о боли нельзя задавать тем, кто не хочет слышать ответ.
В седьмом классе красивое лицо превратилось в клетку.
Агафья вытянулась, похудела, волосы из мышино-русых стали тёмными и густыми — словно природа решила наверстать упущенное. Мальчишки начали смотреть. Сначала просто смотрели. Потом стали подходить на переменах.
— Тишина, дай списать.
— Тишина, пойдём в кино.
— Тишина, ты чё такая недотрога?
Агафья не отвечала. Она выучила: если открыть рот — Даша или её подруги найдут, что сказать в ответ. И никогда это не будет в пользу Агафьи.
Однажды на физкультуре Даша подошла к ней в душевой. Они были вдвоём. Даша смотрела на тело Агафьи — длинное, бледное, с выступающими ключицами — и её лицо исказилось. Не злостью. Чем-то более древним.
— Ты думаешь, ты особенная? — спросила Даша.
— Нет, — ответила Агафья.
— Правильно думаешь. Потому что особенных не бывает. А красивых — бывают. И их всех когда-нибудь трахают и бросают. И ты тоже.
Агафье было тринадцать. Она не знала, что значит «трахают». Но она запомнила интонацию — предвкушение. Даша хотела, чтобы с Агафьей случилось что-то плохое. Не потому, что Агафья сделала что-то плохое. А потому, что её лицо существовало без разрешения.
В девятом классе Агафья перестала чувствовать себя человеком.
Это не было депрессией в клиническом смысле. Она ела, спала, училась на четвёрки и пятёрки. Она даже иногда смеялась — над книгами, над старыми комедиями, которые смотрела одна в наушниках. Но смех был механическим. Как будто её кто-то запрограммировал на правильные реакции, а настоящие чувства отключил за ненадобностью.
Однажды учительница литературы задала сочинение: «Опишите самый счастливый день вашей жизни».
Агафья написала: «Я не помню такого. Наверное, его не было».
Учительница вызвала родителей. Мать пришла, выслушала, заплакала — первый раз на глазах у Агафьи. «Что я сделала не так?» — спросила мать у учительницы, а не у дочери.
«Вы не сделали ничего», — хотела сказать Агафья. Но промолчала. Потому что правда была другой: счастье — это когда тебя видят и не делают больно. А её видели всегда. Только больно делали тоже всегда.
В выпускном классе Агафья решила исчезнуть в первый раз.
Не умереть. Исчезнуть.
Она перестала выходить в коридор на переменах. Забилась на последнюю парту у стены, так что видна была только макушка. Отросла чёлку до глаз. Носила тёмную одежду, которая не отражала свет. Она хотела стать тенью. Хотела, чтобы одноклассники забыли, как она выглядит.
Это почти сработало. В последней четверти Даша сказала:
— А помните Тишину? Странная такая была.
— А, да, — ответил кто-то. — А куда она делась?
Они смотрели сквозь Агафью. Прямо сквозь. Она сидела за своей партой, сжимая в кармане хлебную крошку (нервная привычка, оставшаяся с девяти лет), и улыбалась. Впервые за пять лет — искренне.
Но Пустотник тогда ещё не пришёл. Потому что для настоящего исчезновения мало чёлки и тёмной одежды. Нужно перестать хотеть, чтобы тебя увидели. Даже случайно. Даже ласково.
Агафья ещё не доросла до этого. Она всё ещё надеялась, что кто-нибудь заметит её отсутствие.
В день выпускного Даша подошла к ней сама.
Они стояли у крыльца школы. Даша была в коротком платье и туфлях на каблуках — не умела ходить, но старалась. Агафья — в чёрной водолазке, с чёлкой, закрывающей пол-лица.
— Слушай, — сказала Даша. — Ты прости меня. Мы были дурами.
Агафья посмотрела на неё. В груди ничего не дрогнуло. Не было ни злости, ни обиды, ни облегчения. Даша для неё уже была не человеком — персонажем из прошлой жизни, который случайно зашёл в кадр.
— Хорошо, — сказала Агафья. — Я прощаю.
Она не простила. Она просто вырезала Дашу из своей памяти, как лишнюю запятую. Чисто, без следа.
Через месяц Даша попыталась найти Агафью в соцсетях — и не смогла. Через год — уже не помнила, зачем искала. Через три года — не помнила, что Агафья Тишина вообще существовала.
Агафья вырезала её. Не из мести. Из гигиены.
Так впервые Скраббер посмотрел на неё из отражения школьного зеркала — ещё размытый, ещё не уверенный в себе. Но уже голодный.
Мать встретила Агафью после выпускного на кухне.
— Ты красивая, — сказала мать. Впервые за много лет. Может, впервые вообще.
— Знаю, — ответила Агафья.