Грициан Андреев – Утроба войны. Том 1 (страница 6)
Нечаев сплюнул в сторону пролома в стене.
– Оставь, Дуб.
– Батя?!
– Я сказал – отставить. Найдешь паркет в коридоре, его пожжем. А рояль… пусть стоит. Хоть на гроб похож, и то ладно. Может, вместо бруствера сгодится.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь далеким гулом артиллерии за Волгой.
Алеша сидел неподвижно, уткнувшись лбом в холодные клавиши, а старый инструмент молчал, храня в своем деревянном чреве звуки, которым, казалось, уже не суждено было родиться.
Темнело. Наступала первая ночь в мертвом доме.
АКТ ВТОРОЙ: КОНЦЕРТ ДЛЯ ТИШИНЫ С ОРКЕСТРОМ
Ночь упала на город тяжелой, мокрой плитой. В Сталинграде не бывает темноты: небо постоянно подсвечивалось вспышками ракетниц, трассерами и заревом пожаров за Мамаевым курганом. Но здесь, в «мертвой квартире», мрак был густым, почти осязаемым.
Сержант Нечаев сидел у пролома, кутаясь в плащ-палатку. Холод пробирал до костей, просачивался сквозь ватник, кусал за пальцы. Сна не было. Был только вязкий бред уставшего сознания. Рядом, свернувшись калачиком на куче битого кирпича, спал Алеша. Студент вздрагивал во сне, бормоча что-то беззвучное. Васька Дуб храпел в углу, прижав к груди автомат, как любимую бабу.
Тишину нарушал только ветер, гуляющий в ребрах здания, да редкие, ленивые пулеметные очереди где-то в районе вокзала.
Звук был коротким и чистым. Словно капля воды упала в серебряную чашу.
Нечаев вскинул голову.
Сержант почувствовал, как волосы на затылке начинают шевелиться. Это была не случайность. Это была гамма. Идеально ровная, быстрая, легкая. Так не играют крысы. Так не играет ветер.
– Васька… – сипло позвал он, не сводя глаз с инструмента. – Дуб, подъем.
Васька всхрапнул и резко сел, наводя ствол в темноту.
– Кто? Где фрицы?
– Тихо ты. Слушай.
Васька открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле.
Пианино заиграло. Сначала неуверенно, тихо, словно пробуя голос после долгого молчания, а затем – уверенно и мощно. Это был вальс. Мелодия, полная какой-то нездешней, щемящей тоски. Она кружилась по комнате, отражаясь от ободранных стен, и в этом звуке не было войны. В нем был паркетный блеск, шорох бальных платьев и смех.
– Твою мать… – прошептал Васька, бледнея. Его лицо в свете далекой ракетницы казалось маской ужаса. – Оно само… Батя, оно само играет!
Алеша проснулся. Он не схватился за оружие. Он сел, широко раскрыв глаза, и замер, как завороженный.
Клавиши вжимались в пустоту. Белые костяшки проваливались под невидимыми пальцами, черные отскакивали назад. Педали внизу нажимались сами собой, скрипя ржавыми пружинами. Инструмент, который днем хрипел и фальшивил под руками Алеши, сейчас пел. Звук был глубоким, бархатным, без единой фальшивой ноты.
– Это Шуберт… – выдохнул Алеша. Голос его дрожал. – Вальс ля-бемоль мажор. Но кто?..
И тут реальность поплыла.
Нечаев моргнул. Ему показалось, что запах гари и немытого тела исчез. В нос ударил забытый, невозможный аромат: духи, воск свечей и мандарины. Новый год.
Он посмотрел на стены. Дыры от пуль затягивались узорчатыми обоями. Вместо закопченного потолка проступила лепнина. В центре комнаты, прямо над пианино, призрачно замерцала хрустальная люстра, которой здесь не было уже полгода.
– Вы видите? – Васька попятился, вжимаясь спиной в холодный кирпич. – Скажите, что вы видите!
За пианино кто-то сидел.
Силуэт был полупрозрачным, сотканным из лунного света и пыли. Девочка. Лет двенадцати. В белом праздничном платье с бантом на спине. У нее были две тугие косички, которые подрагивали в такт музыке.
Она не замечала их. Маленькая пианистка сидела с прямой спиной, чуть покачиваясь в такт мелодии. Её руки летали над клавишами, но звука удара пальцев о кость не было, лишь сама музыка, рождающаяся словно из воздуха.
– Чур меня, чур… – зашептал Васька, хватаясь за нательный крестик, про который никогда раньше не вспоминал. – Батя, стреляй! Это морок! Немцы газ пустили, гады!
– Молчать! – рявкнул Нечаев, но сам опустил автомат. Ствол казался неподъемным.
В комнате становилось теснее. Из призрачного полумрака, из тех мест, где секунду назад были пробитые стены, выходили другие.
Мужчина в форме командира РККА, но чистой, отглаженной, с «кубарями» в петлицах. Женщина в платье в горошек, смеющаяся, с ниткой жемчуга на шее.
Они не шли – они плыли. Мужчина галантно поклонился, женщина положила руку ему на плечо. Они закружились в вальсе. Прямо по битому кирпичу, проходя сквозь ящики с патронами, сквозь лежащего Ваську.
Дуб взвизгнул и отполз, вжимаясь в угол. А призрачный офицер, кружа даму, прошел прямо сквозь него. Васька схватился за грудь:
– Холодно! Как могилой потянуло… Батя, они сквозь меня прошли!
Алеша не боялся. Он полз к пианино. Он полз на коленях, как верующий к иконе. Глаза его блестели влажным, безумным блеском.
– Соль-диез минор… – шептал он, не сводя глаз с рук девочки. – У нее мизинец слабый, она левой рукой компенсирует… Господи, как же красиво.
Теперь комнату заполнили звуки, которых не могло быть. Скрип паркета. Шелест платья. Тихий смех женщины. Звон бокалов где-то на кухне, которой уже не существовало.
Это была жизнь. Та самая жизнь, за которую они воевали, но которую уже начали забывать. Простая, теплая, пахнущая горячим ужином и уютом.
Нечаев почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он вдруг вспомнил свою жену. Не то, как прощался с ней на вокзале, а как они жили до. Как она поправляла чулок, сидя на стуле. Этот быт, эти мелочи, которые казались скучными, теперь были недосягаемым раем.
Солдаты сидели в грязи, вонючие, заросшие щетиной, среди руин, и смотрели на этот праздник, как черти, подглядывающие за ангелами. Они были чужими здесь. Это они были мертвецами в этой комнате, а призраки – живыми.
Девочка за роялем вдруг улыбнулась. Она повернула голову к танцующим родителям. Музыка стала громче, быстрее, радостнее. Казалось, сейчас сердце разорвется от этого счастья.
И вдруг…
Низкий, нарастающий свист. Звук, который знает каждый сталинградец. Звук падающей авиабомбы. Но не снаружи, не за окном – звук был внутри наваждения.
Призраки не слышали его. Они продолжали танцевать. Девочка продолжала играть.
Свист становился невыносимым. Нечаев хотел крикнуть: «Ложись!», но язык прилип к гортани.
Музыка достигла крещендо. Девочка занесла руки для сильного, торжественного аккорда.
Она ударила по клавишам.
Звук был не музыкальным. Это был звук чудовищного удара. Диссонанс, от которого зазвенело в зубах.
Видение лопнуло.
Люстра погасла. Обои исчезли. Женщина, офицер, девочка – их фигуры мгновенно исказились, вытянулись в агонии и рассыпались серым пеплом.
Пианино издало протяжный, затухающий стон оборванной струны: Дзы-ы-ы-нь…
И снова – темнота. Холод. Вонь гари. Ветер, воющий в дырах стены.
Только Алеша стоял на коленях перед закрытым инструментом, протягивая руки к пустой скамье.
– Нет… – проскулил он, и в этом звуке было больше боли, чем когда ему осколком чиркнуло по ребрам. – Не уходите… Пожалуйста… Еще немного…
Васька Дуб сидел в углу, мелко крестился и трясся всем телом.
– Они умерли, – тихо сказал Нечаев. Его голос был хриплым, как будто он наглотался песка. – Мы видели, как они умерли. Прямое попадание.
Сержант подполз к Алеше и жестко взял его за плечо. Студент был ледяным.