Грициан Андреев – Утроба войны. Том 1 (страница 7)
– Очнись, боец.
– Вы слышали, товарищ сержант? – Алеша повернул к нему лицо. По грязным щекам текли слезы. – Они не доиграли. Всего два такта… Они никогда не доиграют.
Нечаев посмотрел на пианино. Теперь оно снова казалось просто куском мертвого дерева. Гробом с музыкой.
– Спать, – приказал он, хотя понимал, что никто из них сегодня уже не уснет. – Завтра бой.
Алеша лег на пол, свернувшись клубком у ножки пианино. Он закрыл глаза и тихо, одними губами, стал напевать ту мелодию, пытаясь продлить момент, когда мир был целым.
Ночь продолжалась. А вместе с ней к дому подступали тени – на этот раз не призрачные, а в серой фельдграу форме. Немцы готовили штурм на рассвете.
АКТ ТРЕТИЙ: АККОРД, КОТОРЫЙ НЕ ПРОЗВУЧАЛ
Рассвет пришел не солнцем, а серым, удушливым туманом. Вместе с туманом пришли танки.
Первый выстрел «Panzer III» снес остаток внешней стены. Комнату заволокло едкой кирпичной пылью, которая мгновенно забила нос, рот и глаза.
– К лестнице! – заорал Нечаев, пытаясь перекричать грохот осыпающихся перекрытий. – Дуб, прикрой!
Васька не ответил. Васька лежал у того самого окна, в которое смотрел вчера. Осколок кирпича, выбитый снарядом, вошел ему в висок. Он так и не успел выстрелить, вжимая приклад в плечо. Его грубые шутки закончились навсегда.
– Васька! – вскрикнул Алеша, дернувшись к телу.
– Назад! – Нечаев схватил студента за шиворот и швырнул за опрокинутый диван. – Ему уже все равно! Держи сектор!
В дверной проем полетели гранаты. Взрывы слились в один сплошной гул. Нечаев огрызался короткими очередями, меняя диски. Он чувствовал, как горячая липкая влага течет по ноге – зацепило. Патронов оставалось на пару минут боя.
– Алеша, гранату! – хрипел сержант. – Готовь гранату, сейчас они попрут!
Но Алеша не доставал гранату.
Студент сидел, привалившись спиной к ножке пианино «Шрёдер». Из ушей у него текла кровь – контузия. Он смотрел на свои руки. Они были черными от копоти и красными от крови, которой он испачкался, ползая по полу.
Но они больше не дрожали.
Алеша посмотрел на Нечаева. В его глазах не было страха. В них была странная, светлая ясность.
– Товарищ сержант… – его голос звучал тихо, но Нечаев услышал его сквозь грохот пулеметов. – Я вспомнил концовку.
– Ты рехнулся?! Стреляй!
– Там, в конце… там модуляция в мажор.
Немцы были уже в коридоре. Слышался топот кованых сапог и гортанные команды:
Алеша поднялся. Он не взял автомат. Он поправил гимнастерку, одернул полы грязной шинели, словно выходил на сцену Большого зала консерватории.
Он сел за инструмент. Прямо под пули, свистящие над головой.
– Лёшка, ложись!!! – крик Нечаева сорвался в хрип.
Алеша положил руки на клавиши.
На этот раз инструмент не сопротивлялся. Он ждал его.
Первый аккорд ударил в лицо войне.
Это было громко. Громче разрывов. Громче смерти.
Алеша заиграл ту самую часть, на которой вчера оборвалась жизнь призраков.
Музыка рванулась из инструмента мощным, сияющим потоком.
Немцы ворвались в комнату. Трое штурмовиков с автоматами наперевес. Они были готовы убивать, готовы рвать зубами, но они замерли.
Перед ними, среди дымящихся руин и смерти, сидел худой русский мальчишка и играл божественную музыку.
Нечаев, зажимая рану на ноге, смотрел на Алешу. И вдруг увидел.
Рядом с Алешей, на узкой скамейке, сидела
Она положила свою маленькую руку поверх окровавленной руки солдата.
Алеша улыбался. Он плакал и улыбался.
Он видел не немцев. Он видел зал, полный людей. Он видел маму в первом ряду. Он видел мир, в котором не нужно убивать.
– Кода… – прошептал он. – Финал…
Музыка взлетела к небу, требуя разрешения, требуя той самой последней, спасительной ноты. Пальцы Алеши и девочки взлетели для последнего удара.
Обер-лейтенант в дверях очнулся от наваждения. Его лицо перекосило судорогой. Он не мог вынести этой красоты посреди созданного им ада.
Он поднял пистолет.
Выстрел прозвучал сухо и скучно.
Алеша дернулся. Его голова упала на клавиши.
Вместе с ним исчезла девочка. Исчез зал. Исчез свет.
Остался только долгий, противный гул множества нажатых клавиш, на которые рухнуло мертвое тело.
ЭПИЛОГ
Через минуту всё было кончено. Сержант Нечаев, изрешеченный пулями, лежал у стены, глядя остекленевшими глазами на разрушенный потолок.
В комнате пахло порохом и свежей кровью.
Немецкие солдаты молчали. Они не радовались победе. Они стояли, опустив стволы, и смотрели на инструмент.
Обер-лейтенант медленно подошел к пианино. Черный лак был забрызган красным.
Тело мальчика сползло на пол, но одна рука так и осталась лежать на клавиатуре. Скрюченные, мертвые пальцы застыли в позиции сложного, незавершенного аккорда.
Немец снял каску. Провел ладонью по лицу, стирая копоть.
Вокруг была абсолютная, мертвая тишина Сталинграда. Тишина кладбища.
И вдруг.
Обер-лейтенант вздрогнул и резко обернулся.
Никого.
Но он слышал.
Все они слышали.
Тихо, на грани восприятия, словно из-под земли, или с неба, или из самой души этого растерзанного дома, прозвучали три ноты.
Чистые. Светлые. Мажорные.
Те самые, которые Алеша не успел сыграть.
Война продолжалась, но смерть на секунду отступила, признавая свое поражение.
Вальс был закончен.