Грициан Андреев – Утроба войны. Том 1 (страница 8)

ВОЗДУШНЫЙ БОЙ

Град пуль прорешетил крыло «Дуглас С-47», заставив самолет качнуться в сторону. Из-под крыла тут же полыхнул сноп огня. Небо бороздили десятки прожекторов, а вспышки разрывов зенитных снарядов были видны повсюду. Севший на хвост немецкий «Мессершмитт», взметнулся ввысь и начал вновь поливать пулеметным огнем «Дуглас».

Сидящий внутри самолета второй пилот, продолжая сжимать штурвал, повалился на бок. Одна из пуль калибра 7,92 мм, выпущенная из пулемёта, угодила ему прямо в голову, раскроив череп. Старший мастер-сержант Майкл Кейн, сквозь густой дым, окутавший кабину, разглядел, как из головы товарища на пол кабины медленно сваливается желеобразная масса. От отвращения и ужаса происходящего, Кейна вырвало прямо на приборную панель.

Не успев опомниться, сержант подскочил в кресле от тяжелого взрывного удара. За спиной послышался хлопок. Немецкий зенитный снаряд ударил прямо в хвост. Самолет вздрогнул и провалился вниз. Мотор затарахтел, потом вдруг заревел, и машину потянуло к земле.

– Всем приготовится к прыжку, – закричал что есть сил сержант, пытаясь выровнять самолет.

Сквозь облако черного дыма уже виднелась земля. Кейн отстегнул ремни и под сокрушающий гул мотора тяжело зашагал к выходу. В пассажирском отсеке уже никого не было.

Щуря от едкого дыма глаза, он с трудом добрел до двери. Резким порывом ветер ударил в лицо. Сержант Кейн уже готовился прыгнуть, но в этот момент «Дуглас» резко подбросило, и дверь захлопнулась, придавив ему кисть. Не раздумывая, Кейн выхватил нож и стал резать себе руку. Из-за дикой боли, взрывов зенитных снарядов и гула падающего самолета он терял рассудок. Еще один взрыв, прогремевший неподалёку вырвал дверь самолета.

Кейн взглянул вниз. Земля была совсем близко. Из кармана куртки он достал инъекцию с морфином и ввел себе в руку…

***

Майкл Кейн вышел на балкон тринадцатого этажа. Его правая кисть весела на сухожилиях, кровь хлестала ручьем. Высунув из руки шприц с героином, он с облегчением выдохнул и прыгнул вниз…

СНАЙПЕР

«И буду судить вас… и узнаете, что Я Господь, когда сделаю землю вашу пустынею… И будете есть плоть сыновей ваших и плоть дочерей ваших будете есть.» – Иезекииль 5:10

– Плюс-минус, шесть сотен метров, – слова шёпотом вырвались вместе с дыханием, затуманив линзу прицела. Внизу, в заваленном обломками перекрёстке, брёл одинокий бродяга, не подозревая, что перекрестие уже уткнулось ему между лопаток. Я ввёл поправку на ветер, он сегодня лишь дышал прахом, и почувствовал холодный поцелуй приклада у скулы.

Он остановился у перевернутой «скорой помощи» и костлявыми пальцами пытался оторвать петлю двери. Наверное, надеялся найти ампулы морфина или антибиотики. Дурак. К вечеру радиация здесь расплавит ему внутренности. Палец лёг на спусковой крючок – уверенно, как всегда. Отдача толкнула плечо, как старый друг. В прицеле он рухнул набок, словно мешок, набитый мусором. На разбитом асфальте расцвела алым лужа. Эффективно. Чисто.

***

Меня первым делом ударило запахом (медью и озоном), когда воспоминание ворвалось в руины сознания. Курская дуга, 2035-й. Дождь, словно осколки, барабанил по укрытиям. Грязь засасывала сапоги по щиколотку. Командование приказало удерживать линию снабжения против броневого клина НАТО. Помню, как Петров орал, что тепловизоры отказывают под ливнем, а его дыхание инеем висело в неестественном июльском холоде, которого здесь быть не должно. Потом появились дроны. Не жужжащие игрушки первых лет войны, а беззвучные жнецы с серповидными крыльями. Они отметили нас лазерами, прежде чем на нас обрушился фосфор.

Белое пламя ударило сверху. Петров даже не успел крикнуть: просто вспыхнул, как факел, и растаял прямо на месте. Его винтовка сплавилась с пузырящейся плотью, кожа отстала от костей лохмотьями. Запах… сладковатый, как жареная свинина, смешанный с вонью горелого пластика и волос.

Я должен был сгореть вместе со всеми. Не знаю, как выжил: то ли яма оказалась глубже, то ли осколок брони принял удар на себя, то ли просто повезло, если это можно назвать везением.

Я выкарабкался. Обгорелый, контуженный, с лёгкими, полными фосфорной пыли. Тогда я понял: выжить, не значит проявить мужество. Выжить, значит стать камнем. Мёртвым снаружи, чтобы не сгореть внутри.

Смех мальчика вырвал меня из воспоминаний. Маленький Миша сидел, поджав ноги у бочки с огнем, и неуклюже точил обломок трубы, превращая его в импровизированный меч, пользуясь моим боевым ножом. Его мать, Анна, наблюдала из теней: её глаза были пустыми впадинами, пока не вспыхнули робким теплом, когда я бросил ей банку персиков из старых запасов. Довоенные фрукты. Они всё ещё сияли, как янтарные драгоценности. Она аккуратно разделила их пополам, оставив половину на следующий день. Сок на её потрескавшихся губах напомнил мне другие губы – в брызгах крови, после того как их хозяин выкашлял лёгкие, изодранные хлорным газом под Варшавой. Я загнал воспоминание глубже. Сосредоточился на тепле настоящего момента, на сочном аромате похлёбки, насыщающем воздух.

Варшава. Ад в виде канализационного коллектора. Мы прорвались в город через обрушенные тоннели метро, выслеживая отставших бойцов НАТО. Вместо них нашли детский сад. Дети жались под изрешечёнными пулями азбукой. Их учительница (ей не было и двадцати) дрожала, сжимая пожарный топор. Командование приказало: «Полная зачистка». К тому времени правила ведения боя уже были подписаны кровью и пеплом. Моего корректировщика Лёвина вырвало прямо в противогаз. Я не медлил. Один выстрел. Чистый. Сквозь рукоять топора. Древесные щепки посыпались, словно конфетти. Она замерла. Мы прошли мимо. Позже Лёвин прошептал: «Теперь мы – просто призраки в форме». Через три дня снайперская пуля снесла ему половину черепа, пока он мочился у сгоревшего автобуса. Я съел его пайки. Протеиновая паста отдавала мелом и виной.

Теперь Аня смотрит, как я снимаю шкурку с кролика, настоящего кролика, у бочки с огнём. Миша хихикает, наблюдая, как я стягиваю кожу, будто перчатку, обагрённую кровью.

– Здорово! – выдыхает он.

Я бурчу. Сосредоточен на ноже. Держи лезвие ровно. Не думай о морозильнике внизу. Не думай о татуированных бёдрах, завёрнутых в мясную бумагу. Внутренности кролика блестят в свете свечи. Взгляд Анны тяжелее моего рюкзака. Она вздрагивает, когда я ломаю позвоночник. Ветер воет в пулевых отверстиях стены. Пальцы Миши водят по выцветшей нашивке на моём рукаве: рычащий медведь, сжимающий молнии.

– Они тебя боялись, Виктор? А ты боялся?

Его вопрос повис в дыму. Вспышка Курской дуги: лицо Петрова, пузырящееся от жара. Жужжание дронов.

– Страх способен заточить тебя, как лезвие, – хриплю я, ощущая, как дрожит воздух. – Но в ту же секунду он может переломить тебя пополам, как сырой хворост.

Ложка Анны звякнула о жестяную миску. Она не притронулась к похлёбке. Её ноздри дрогнули, уловили запах костного мозга, тушащегося в котелке.

Слишком густо.

Мои пальцы сжали рукоять ножа.

Глубокие сугробы всё заглушали во время осады восточного фланга Белграда. Наши тепловизоры показывали тени, извивающиеся под обломками универмага: беженцы, зарывшиеся, словно крысы. Командование приказало лишить их убежища. «Богатое поле для целей», – прохрипел полковник по рации. Я навёл винтовку на беременную женщину, прикрывавшую малыша за разбитым манекеном. Поправка на ветер: незначительна. Поправка на уклон: учтена.

– У неё… синие варежки, – выдохнул перегаром корректировщик.

Мой палец замер. Через две секунды сербы всё-таки накрыли универмаг, но с опозданием. Наши уже вошли в сектор. Розовый туман поглотил и беженцев, и троих наших, что обходили завалы.

Я мог снять женщину раньше – и фланг пошёл бы другой дорогой.

Синяя шерсть легла мне на рукав, как упрёк.

Урок усвоен: милосердие – роскошь, оплачиваемая кровью. Всегда.

Кашель Миши разодрал воспоминания. Сухой, надрывный хрип, эхом отозвавшийся в сквозняке башни. Анна вздрогнула, приложив ладонь ко лбу мальчика.

Слишком горячий.

Слишком худой.

Ребёнок дрожал, несмотря на слои заношенных свитеров.

– Ему нужны… лекарства, – голос её истрепался по краям, слова цеплялись, как осколки кости.

Мой взгляд метнулся вниз, к морозилке, тихо гудящей за стальной обшивкой. Ничего там нет. Антибиотики кончились месяцы назад. Лишь постоянная «охота» отгоняля слабость. Я бросил ей ещё одно шерстяное одеяло, в серых пятнах, пахнущее кордитом и засохшим потом.

– Отдыхайте, – приказал я. – Завтра оттепель.

Тишина сгустилась. Анна напевала старую колыбельную, проводя пальцами по вспотевшим волосам Миши. Её напев снова унёс меня прочь – в тот миг, когда учительница, не в силах сдержать стон, дрогнула под ударом моей пули, рассыпавшей её топорную рукоять в щепки.

Нож дрожал в моей руке. Кровь кролика стекала по костяшкам. Почувствовала ли она вкус? Догадалась ли? Мясо в котелке густело на воздухе: плотное, липкое, неправильное. Анна отодвинула свою миску. Её ноздри снова дрогнули. Под ароматом мозгов и трав витал озон. Поцелуй радиации…

***

Рассвет просачивался сквозь разбитое окно, кровоточил тускло-серым светом, будто небо само истекало холодной плазмой. Иней узором покрывал линзу прицела. Внизу город лежал разорённый: тушей, обглоданной войной и зимой. Обрушенные фасады царапали ушибленное небо. Гусеницы танков, вмёрзшие в лёд, тянулись по бульварам окаменевшими змеями. В лужах тумана, заполнивших воронки, растворялись обугленные деревья. Ничего не двигалось. Ничто не дышало. Лишь ветер скрёб замёрзшую сталь.