Грициан Андреев – Утроба войны. Том 1 (страница 4)

Ньялл прижал содранное лицо к треснувшему носу корабля, втирая в щепки, пока дерево не впитало кровь. Палуба дрогнула под ними, глубокий стон прокатился по килю, будто что-то огромное шевельнулось во сне.

К ночи драккар обрёл новую шкуру: лица натянуты на борта, губы зашиты жильной нитью, веки трепещут на солёном ветру. Грим вырезал позвоночник у одного из воинов, ломая рёбра, как сухие сучья. Кости легли в раскол мачты идеально, стянутые полосами пищевода, которые, высыхая, сжимали дерево с влажным хрустом.

Ньялл провёл ладонью по новой оснастке: волосы, грубо свитые в канат, ещё тёплые, пропитанные маслом скальпа и кровью. Пальцы скользили, как по живой змее, но канат не поддавался – держал мёртвой хваткой. Паруса из спинной и бедренной кожи надувались сами собой, хоть воздух был мёртв. Под сапогами палуба пульсировала медленно, тяжко, в такт боли в его ране.

Харальд шептал, сматывая кишку вокруг рулевого весла и завязывая узел чьим-то растянутым нёбным язычком. Розовая плоть дёрнулась в ладони, прежде чем затянуться.

– Они смотрят, – прошептал Харальд, вытирая губы тыльной стороной ладони; на коже осталась серая корка мозга, похожая на пепел.

Ньялл поднял взгляд. Впадины глаз на натянутых лицах действительно блестели – не отражением света, которого не было, а влагой изнутри: из-под зашитых век сочилась прозрачная жидкость, стекая по щекам мертвецов тонкими дорожками.

Слёзы.

И тогда драккар шевельнулся.

Сначала едва заметно: киль под ногами вздрогнул, точно огромная грудная клетка сделала первый вдох после долгой смерти. Потом громче. Доски заскрипели, но не от качки, а от чего-то, что двигалось внутри них. Новые паруса из человеческой кожи надулись, ловя несуществующий ветер; швы на них разошлись и снова сомкнулись ртами, пробующими воздух. Лица на бортах зашевелили губами, зашитыми жильной нитью: нитки натянулись, лопнули, и из прорех вырвалось тяжёлое, влажное дыхание – запах открытого нутра, смешанный с солью.

Корабль поплыл.

Не по воде – сквозь неё. Чёрная гладь расступалась перед носом, боясь прикоснуться. Палуба потеплела под сапогами: дерево стало мягким, податливым – живая плоть под тонкой коркой. Из щелей между досками полезли тонкие красные нити – капилляры, наливающиеся кровью. Они тянулись к лодыжкам живых, ощупывали, пробовали.

Эйнар первым почувствовал это у мачты. Культю его обхватила тёплая петля, не верёвка, а живая жила, выросшая из трещины в дереве. Он дёрнулся, и жила втянула глубже. Кость обрубка заскрипела, врастая в древесину.

– Оно… дышит, – выдохнул кто-то.

Драккар ответил вздохом, долгим, сытым, из всех сучков и швов сразу. Паруса вздулись ещё сильнее, натягивая лица на бортах до предела: кожа затрещала, обнажая зубы в безмолвных улыбках. Носовая фигура – лицо врага, чьи глаза ещё вчера были пустыми, – моргнула. Один раз. Медленно.

И в этот миг люди поняли: корабль не просто ожил. Он проголодался. Снова.

Эйнар застонал у мачты: культя приросла к костяному бандажу, плоть обмякла вокруг дерева расплавленным жиром, жилы пустили корни в волокна. Он скрёб одной рукой, хныкая, когда щепка забиралась глубже под кожу.

– Оно ест, – выдохнул он, дыхание его было кислым от лихорадки.

Капля крови набухла на стыке мачты и руки, потом скатилась не вниз, а вбок, по изгибу дерева, и исчезла в сучке.

Ньялл ковырял свою рану ржавым гвоздём, глядя, как гной сочится между стежками. Кожа вокруг посерела, как выброшенные водоросли, и слабо пульсировала. Он прижал ладонь к палубе и почувствовал: медленный, осознанный толчок. Сердце выброшенного на берег кита. Дерево было тёплым. Слишком тёплым для ледяного воздуха.

Харальд закричал первым. Его нашли скорчившимся под носом корабля: кожа на животе лопнула переспелым плодом. Кишки не вывалились наружу, а потянулись вниз – тонкие щупальца вгрызались в палубу. Дерево принимало их жадно, раскрываясь влажными глотками. Воин рыдал, когда Ньялл схватил его за плечи, но корни держали крепко. Когда он дёрнул, спина Харальда выгнулась дугой, рот растянулся в безмолвном вопле. Корабль вздохнул в унисон.

К рассвету от него осталось только лицо, натянутое рядом с прочими, губы зашиты его же волосами. Веки дрогнули, когда ветер переменился. Грим судорожно осенил себя молотом Тора, ладонью по лбу и груди, и тут же его вывернуло за борт густой струёй желчи с нитями крови и тёмными волокнами мышц, которые он отгрыз час назад. Рвота шипела, ударяясь о воду, поднимая пар от чёрной глубины. Море было горячим.

Ньялл опустил руку за борт и отдёрнул: вода липла к пальцам, тянулась клейкими нитями. На вкус – медь и гнилой костный мозг. Над головой паруса надувались без ветра, швы на кожах расходились, обнажая пульсирующее нутро. Между стежками что-то билось. Эйнар засмеялся – высоко, надломленно – когда мачта проглотила его локоть.

– Оно голодно, – прохрипел Эйнар, единственный глаз его закатился белком, как у рыбы на прилавке. – Голодно до самых костей наших… и жаждет узнать, какой вкус у живого имени.

Грим вцепился в руку Ньялла лихорадочными пальцами. Суставы у него уже трескались, обнажая жёлтую кость.

– Слушай… – прохрипел он. – Оно дышит под килем, слышишь? Там, внизу… дышит. Тяжело. Как зверь, которого мы разбудили.

Ньялл припал ухом к палубе. Под скрипом дерева слышалось нечто живое: влажные хлопки растягивающихся сухожилий, чавканье жира, явственное шлепанье языка о зубы.

Корабль жевал.

Беззвучная волна прошла по груде трупов посреди палубы. Кожа сползала с костей, как мясо с пережаренного вертела, скапливаясь вокруг лодыжек живых.

Обнажённые мышцы дёргались – не судорогой, а слаженно, подражая гребле. Эйнар завизжал, когда мачта засосала его глубже; рёбра трещали одно за другим, врастая в дерево. Крик превратился в пузыри, рот заполнился густой, как смола, кровью.

– Это проклятье! – крикнул Эйнар, голос его сорвался на визг, когда мачта втянула его с влажным хлюпаньем. – Один проклял нас! Мы взяли то, что принадлежало ему! Мёртвые были его добычей, а мы… мы украли их у Всеотца!

Ньялл попятился. Палуба вздулась под ногами. Доски лопались с хрустом суставов, открывая блестящие канаты сухожилий, сплетающиеся в новый узор. Отрубленная нога вражеского воина дёрнулась и заскользила вбок на гнущихся пальцах, исчезнув в раззявленном сучке. Отверстие захлопнулось с довольным вздохом. Над головой паруса разверзлись по швам, превратившись в огромные жилистые крылья, поймавшие смрад гниющего мяса и с новой силой понёсшие корабль на запад.

Ноги Грима подкосились. Голени тут же приросли к палубе, дерево ползло по бёдрам голодными отростками. Он цеплялся за сапоги Ньялла, ногти отставали, обнажая белую кость.

– Отруби, – хрипел он, глаза вылезали из орбит. – Отруби мне ноги… пока оно не узнало имени моего!

Доски разверзлись, проглотив его по пояс. Крик утонул в собственном горле.

Ньялл занёс топор, древко извивалось в руке, дерево стало мягким, губчатым. Из волокон полезли отростки, оплетая пальцы. Лезвие плакало ржавыми слезами. Где-то под ногами крики Эйнара превратились в песню; мачта вибрировала мелодией, которую напевала мать Ньялла, когда зимняя лихорадка забрала его сестру.

Палуба раскололась под ним. Он провалился в тепло. Не море, не дерево – что-то склизкое, живое, бьющееся в такт его сердцу. Стенки сжались. Пальцы мокрого дерева разжали ему рот. Он вкусил собственную гниль, когда корабль начал кормить его собой, глотка работала медленно, блаженно. Ноги сломались первыми, колени хрустнули разваренными суставами, врастая в киль. Боль должна была ослепить, но она выжгла его изнутри, оставив пустую, ещё горячую скорлупу человека. И в эту пустоту хлынуло всё остальное: дерево, мясо, имена, голод. Он стал дверью, которую корабль наконец открыл для него.

Руки зарылись под его кожу корабельными червями. Он видел, как они шевелятся внутри: пальцы Эйнара плетут его кишки в снасти, большие пальцы Грима разминают лёгкие в парусину, зубы Харальда зашивают ему губы на носу корабля. Их голоса гудели в костях. Он попытался крикнуть, но звук распустился сотней шёпотов, вытекающих из сучков корпуса. Челюсть отвисла с влажным, хрящевым треском – не просто кость, а вся нижняя часть лица начала опадать вниз, как кожа с варёного мяса. Суставы вывернулись, связки порвались одна за другой с тихим, мокрым звуком. Нос корабля проглотил его лицо целиком.

Позвоночник сросся с килем серией хлопков, от которых задрожала чёрная вода. Каждый позвонок пустил новые рёбра – одни из дерева, другие из костей братьев и врагов – стянутые жилами, изгибаясь к бортам, где натянулась его собственная содранная кожа. Руки, распятые в стороны, пульсировали в ритме корабля, пальцы растворялись в пакле, сочащейся между досок. Под ногтями что-то шевелилось. Черви, быть может. Или мысли корабля.

Ноги давно раскололись в кормовой брус, бедренные кости треснули вдоль, освобождая место рулю. Боль была безмерна. Она была молитвой. Коленные чашечки теперь служили кнехтами – его же кишки, всё ещё подёргивающиеся при перемене ветра. Паруса над головой надувались украденным дыханием, зашитые лица вздыхали сквозь сросшиеся рты. Их глазницы плакали густой жёлтой жидкостью, шипящей на палубе.