Грициан Андреев – Утроба войны. Том 1 (страница 3)

– Пошли. Разведка. Двигаемся.

Фогель послушно последовал за ним. Тяжело шагая, он миновал место, где погиб Баур. Где исчез Кляйст. Снег был чист. Без единого следа. Фогель остановился. Набрал горсть снега, прижал ко лбу. Холод ужалил – реальный, острый. Он оглянулся. Единое, идеальное перо лежало там, где пал друид. Он оставил его.

Впереди Шмидт выкрикивал приказы. Баур шутил. Ритм войны возобновился. Фогель поднял Маузер, затвор сработал плавно и точно. Он заглянул в прицел. Вражеская позиция мерцала вдали. Рутина войны.

Палец лег на спусковой крючок. Привычный вес. И всё же перекрестие ощущалось иным. Чужим.

Он снова увидел, как лицо Шмидта взрывается. Снова. И снова. Видения были беззвучны. Крики теперь жили внутри, эхо, запертое в полости, где когда-то жила человечность.

Он выдохнул.

Успокоился.

Снег пропитал штаны насквозь. Холод – единственное, что казалось реальным. Всё остальное – просто… шум. Петля разорвана. Но Фогель? Он разбит.

И тишина кричала.

ДРАККАР ИЗ ПЛОТИ

Топор расколол череп Эйвинду. С хрустом, с каким лопается сырое полено. Кровь брызнула горячей дугой на лицо Ньялла, и тело рухнуло на палубу, ещё подёргиваясь в предсмертных судорогах. Вокруг ревели люди. Сталь вгрызалась в плоть. Одному из воинов копьё пронзило горло и вышло с обратной стороны шеи, таща за собой струю почти чёрной крови. Вражеский драккар лежал борт о борт; его волчья пасть на носу скалилась, палуба кишела раскрашенными рожами, алчущими смерти.

Ньялл вырвал топор из рёбер мертвеца и обернулся как раз в тот миг, когда вражеский меч царапнул его бок. Боль пришла глухо, притупленная яростью. Во рту стоял вкус соли и железа. Палуба скользила под ногами, залитая вывалившимися кишками и морской водой. Чья-то отсечённая кисть шлёпнулась о сапог. Он отшвырнул её и бросился вперёд, вонзив топор в живот врагу. Тот закричал, когда Ньялл провернул лезвие вверх, чувствуя скрежет металла о кости, а потом выдернул, выпуская наружу дымящиеся внутренности.

Копьё просвистело у самого лица, так близко, что Ньялл ощутил ветер, и вонзилось в грудь стоявшего рядом. Тот рухнул навзничь, раскинув руки, и выдохнул последний раз: мокро, с кровавым хрипом. Ньялл не остановился. Схватил щит убитого и обрушил его на челюсть нападавшему. Кость хрустнула, зубы разлетелись по доскам. Враг рухнул, хватаясь за разбитое лицо, и Ньялл наступил ему на горло – хрящи лопнули под сапогом сухими ветками.

Мир сузился до биения крови в ушах и смрада распоротых животов, парящего в холодном воздухе. Вождь врагов, широкоплечий детина с окровавленной бородой, поймал взгляд Ньялла сквозь хаос. Он что-то проревел и засмеялся – слова утонули в гуле боя – и занёс молот, с которого свисали клочья мозга и волос. Ньялл сплюнул, обтёр лезвие о бедро и пошёл навстречу.

Молот обрушился вниз. Ньялл увернулся, удар расколол доски палубы там, где только что была его нога. Он рубанул низко, по сухожилиям за коленом. Топор вошёл глубоко. Вождь взревел, подогнулся, но успел ухватить Ньялла за руку и притянуть к себе. Изо рта врага пахнуло гнилым мясом и кислым элем. Ньялл ударил его лбом. Один раз, другой. Хрящ носа подался, кровь залила разбитые губы. Вождь отшатнулся, но всё ещё смеялся.

Копьё вошло ему в бок. Ньялл не видел, кто метнул. Вождь посмотрел на древко, торчащее из рёбер, потрогал его почти с любопытством, потом выдернул с влажным чваканьем. Смех перешёл в хрип. Ещё копья – в бедро, в плечо, но он всё шагал, поднимая молот. Ньялл попятился, поскальзываясь на внутренностях. Ещё шаг, и вождь рухнул лицом вниз. Пальцы дёрнулись, пытаясь ухватить ускользающую жизнь, и окаменели в кровавой луже.

Наступила тишина, лишь волны шлёпали о борт да стонали умирающие. Ньялл стоял, тяжело дыша, с топора стекала густая жижа. Вокруг – одиннадцать выживших: кто опирался на копьё, кто стоял на коленях в луже собственной крови. Вражеский корабль уходил в туман, тонущий и побеждённый. Волчий нос его был расколот: оторванная нижняя челюсть висела на обрывках снастей и медленно погружалась в серое молоко, словно морда дохлого пса, которого тащат за шкирку в могилу. Последними исчезли пустые глазницы, ещё полные злобы.

Их драккар выглядел не лучше: мачта расколота, вёсла перебиты, корпус стонал раненым зверем. Море вокруг воняло мочой, желчью и смрадом потрохов.

Ньялл вытер лицо рукавом, вдыхая сладковато-медный дух засохшей крови, уже пропитавший шерсть насквозь. Рёбра жгло там, где прошёлся меч. Он потрогал рану – неглубокая, но края уже посинели.

– Перевяжи, – пробормотал он молодому воину, отрывая полосу от рубахи мертвеца.

Ткань липла к пальцам, клейкая от крови. Рядом молодой Харальд блевал меж тел, плечи ходили ходуном. Никто не смеялся.

***

Ветер переменился.

Густой туман накатил внезапно и проглотил драконий нос корабля, будто пасть Хель захлопнулась перед самым лицом. Ньялл прищурился на запад: ни земли, ни звёзд, лишь бесконечная серая пелена. Море было плоским, как вытекший зрачок трупа, подёрнутый тонкой плёнкой соли и мёртвой пены.

– Где мы? – прохрипел Эйнар, прижимая обрубок руки.

Из культи сочилась сукровица. Ньялл не ответил. Солнце не показывалось третий день.

От ленивой качки трупы шевелились под сапогами, когда выжившие собрались посреди палубы. Мёртвые лица смотрели в небо, рты разинуты, глаза помутнели, став похожими на скисшее молоко. Некоторые – свои, череп Эйвинда ухмылялся небесам, но большинство – с вражьей раскраской.

Трупы оставили на палубе по самой простой и жестокой причине: сил не было их перетаскивать.

Битва выжала из людей всё: кровь, ярость, последние крохи еды. Одиннадцать человек, почти все тяжело раненые, еле стояли на ногах. Сбросить мёртвых за борт значило поднимать тела, перекидывать через планшир – часы работы, а каждый лишний шаг отнимал то немногое, что ещё держало их в живых. К тому же, в глубине души каждый понимал: скоро эти трупы станут едой. Выбрасывать будущую пищу казалось глупостью даже в обычном походе, а здесь – и вовсе безумием.

Так они и лежали: свои вперемешку с чужими, брат рядом с врагом, рука об руку в одной луже крови и дерьма. Хозяин Вальгаллы уже выбрал, кому жить, а кому служить мёртвым. Палуба стала одной большой раной, и покойники были её струпьями.

Три дня драккар умирал вместе с ними.

Мачта торчала сломанной шеей, и при каждом медленном вздохе моря выдавала долгий, костный стон – звук выходящей из сустава кости, когда хрящ рвётся вместе с мясом. Паруса сгорели дотла ещё в бою, клочья обугленной шерсти трепыхались на реях, как кожа с ободранных рук. Борта разошлись по швам; через щели хлестала вода, чёрная и тёплая, будто море само начало гнить. Вёсла были переломаны, рулевое весло держалось на одной жиле.

Голод пришёл на пятый день. Сначала как пустота под рёбрами, потом как зверь, грызущий изнутри. На шестой день люди уже не вставали. Они лежали среди трупов, не различая своих и чужих, и смотрели в низкое небо, где солнце так и не показалось. Губы потрескались до крови, языки распухли и почернели. Кто-то падал лицом в солёную лужу на палубе и жадно тянул гнилую жижу, но желудок отвергал морскую воду, выворачиваясь кровавой пеной с кусками слизистой.

– Помрём с голоду, не дойдём до берега, – буркнул Грим, пихая носком сапога вздувшийся живот мертвеца.

Ньялл тяжело поднялся. Лицо его ввалилось, глаза налились красным. Он обвёл взглядом лежащих – одиннадцать живых теней среди мёртвого мяса – и сказал тихо, но так, что услышали все:

– Великий Один не даст нам умереть. Не оставит нас гнить в этих безымянных водах. Он не позволит нам сдохнуть просто так, павшим без песен и без доброго имени.

Он подошёл к ближайшему трупу – вражескому, с размозжённой щекой – и вырезал ножом длинную полосу мяса с бедра. Кровь уже свернулась, но плоть была ещё мягкой. Ньялл поднял кусок над головой, чтобы все видели.

– Ешьте. Это плоть воинов. В ней сила. Мёртвые – это дар Одина. Их плоть – наш последний парус. Их кости – наша последняя мачта. Их кровь – масло для киля. Вставайте. Сегодня мы берём то, что Один уже отдал нам. Мёртвые довезут нас домой.

Тишина была такой, что слышно было, как капает гной из чьей-то раны. Кровь, упавшая с куска мяса на палубу, впиталась в доски неестественно быстро, словно вода в сухой песок. Потом Грим встал на четвереньки, подполз и впился зубами в протянутое мясо. Остальные последовали за ним.

Ньялл опустился на колено рядом с телом вражеского вождя, отогнул окрашенную в кровь бороду, обнажив горло. Секира заскрипела, перерезая хрящи. Голова отделилась, волоча за собой чёрные жилы. Он швырнул её Харальду; тот поймал и тут же подавился тёплой склизкостью.

– Раздевайте. Всех.

Люди работали молча, ножи поблёскивали в тусклом свете. Кожа отходила рваными пластами, липла к костям там, где жир успел застыть. Эйнар, серый от боли, зубами рвал сухожилия с чьего-то бедра, сплёвывая волокна в растущую кучу. Воздух густел от сладковатого смрада распоротых кишок, лип к гортани, как забродивший мёд.

Харальд снова зашёлся рвотой, когда нож Харальда поддел край кожи на виске покойника и потянул. Личина отстала с чавкающим звуком – будто отдирали присосавшуюся пиявку – обнажив сырое мясо, сочащееся сукровицей, и белесые плёнки подкожного жира. Из глазниц ещё тянулись тонкие жилки, рвущиеся одна за другой с тихим треском.