Грициан Андреев – Утроба войны. Том 1 (страница 12)
Я подошёл к окну. Рассвет был серым, как всегда. Город лежал внизу – мёртвый, но всё ещё дышал чьим-то чужим дыханием. Где-то в руинах пекарни снова шевельнулась тень.
***
Глаз прижат к прицелу, рука впилась в холодную сталь. На бульваре внизу – ветер гонит призраков из мусора.
Завал шевельнулся.
Тень мелькнула в руинах пекарни.
Движение.
Мышечная память включилась сама, без команды: щека к прикладу, дыхание поверхностное, почти неслышное. Мороз кристаллизовал стекло прицела.
Уклон учтён – ветер скомпенсирован.
Зона поражения определена: от обломков трамвая до обрушенной будки газетчика. Сектор «Гамма». Типичная зона засады. Палец касается кривизны спускового крючка. Нажать. Покончить с голодом. Накормить призраков.
ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ШЕСТЕРНИ
Осень 1916 года превратила долину реки Сомма в выгребную яму Европы. Это была уже не география, а некротическая патология. Земля здесь состояла из меловой глины, похожей на скисшее тесто, щедро замешанной на иприте, шрапнели и гниющем человеческом протеине.
Из тумана, плотного и желтого, как гной, выползло
Танк «Mark I».
Тридцать тонн клепаного железа, созданного не инженерами, а безумными вивисекторами. Он не ехал, он судорожно перебирал гусеницами, словно гигантская, покрытая струпьями личинка, ищущая падаль. Его ромбовидный корпус лоснился от влаги и масла, а спонсоны по бокам напоминали вздувшиеся паразитические наросты.
В воронке перед ним копошилась группа немецкой пехоты. Они были живыми.
Пока что.
Танк навис над краем воронки. Его днище, исцарапанное и ржавое, заслонило серое небо. Рев двигателя «Даймлер» звучал как утробное бурчание голодного левиафана. Скрежет металла перекрыл крики.
Нос машины клюнул вниз. Гравитация и инерция сделали свое дело.
Первый удар пришелся на двух солдат, пытавшихся выбраться по скользкому склону. Гусеницы, широкие стальные ленты, забитые глиной, встретились с мягкостью человеческой плоти. Хруст стоял такой, словно великан ломал сухие ветки о колено. Танк не просто переехал их; он вдавил их в меловой суглинок, нарушая все законы анатомии.
Грудные клетки схлопнулись мгновенно. Под чудовищным давлением легкие лопнули, и изо ртов несчастных вырвались фонтаны розовой пены, тут же сменившиеся густой, черной артериальной кровью. Танк выдавливал из людей жизнь, как пасту из тюбика.
Один из солдат не умер сразу. Его ноги затянуло под траки, и механизм начал медленно, методично пожирать его, сантиметр за сантиметром. Кости таза раздробились в мелкую щебенку. Слышался влажный треск рвущихся связок и сухожилий. Человек выл, царапая ногтями грязь, пока его нижняя половина превращалась в мясной фарш, смазывающий ведущие колеса.
Танк урчал.
Ему было всё равно. В его железном чреве не было жалости, только поршни, шатуны и ненасытный голод.
Он продолжал движение через воронку, превращая её содержимое в однородное месиво. Униформа фельдграу смешивалась с кишками, осколками ребер и белой глиной, создавая новую, жуткую текстуру покрытия. Черепа лопались с глухим, чвакающим звуком, разбрызгивая мозговое вещество по звеньям гусениц. Глаза вылетали из орбит, как виноградные косточки.
Когда «Mark I» начал подъем по противоположному склону, с его траков свисали длинные, розово-сизые петли кишечника. Они наматывались на валы, шлепали по броне, жарились на горячих выхлопных трубах, наполняя воздух сладковатым запахом горелого ливера.
Позади машины остался широкий, идеально утрамбованный след. Это была дорога, вымощенная плотью. В белой меловой грязи краснели вкрапления того, что минуту назад было людьми, раздробленные челюсти, сплющенные печени, лоскуты кожи.
Танк выбрался на ровную поверхность, выпустив облако черной копоти. Его корпус подрагивал, словно в экстазе насыщения. С гусениц капала густая смесь масла и сукровицы.
Он не остановился. Механический монстр, лязгая и скрипя, пополз дальше, вглубь ничейной земли, где в тумане скрывались тысячи других тел. Его работа не была закончена. Война была шведским столом, который никогда не пустел, и это чудовище из стали и заклепок ползло вперед, чтобы жрать, жрать и жрать.
ЗЕЛЕНЫЙ ШУМ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЗЕЛЕНЫЙ СЕКТОР
Мир ограничивался только двумя цветами: черным и болезненно-зеленым.
Сержант Сайзмор поправил шлем. Тяжелый, перевешивающий вперед из-за нагромождения оптики. Новые очки «Химера» – четыре объектива, похожие на паучьи глаза, – давили на лоб. Шея уже ныла, и это спустя всего двадцать минут патруля.
– «Браво-6», доложите обстановку, – протрещало радио голосом лейтенанта из Тактическиго Оперативного Центра. Голос был чистым, цифровым, слишком спокойным для того ада, что творился в Фаллудже днем.
– «Браво-6» на позиции. Сектор 4-Альфа. Тишина, – отозвался Сайзмор в ларингофон.
Тишина была ложью. В Фаллудже не бывает тишины.
Даже когда пушки молчали, в эфире стоял гул. А теперь к этому добавился еще и
Этот писк сверлил мозг.
Сайзмор оглянулся на свой отряд.
Пять силуэтов в переулке. Через оптику «Химеры» они выглядели как призраки, сотканные из зеленого зерна и света. Их ИК-маячки на плечах пульсировали ритмичными вспышками, невидимыми для обычного глаза, но ослепительными здесь, в зеленом мире.
– Сардж, у меня картинка плывет, – прошептал капрал Диксон, идущий замыкающим. – Будто помехи. Снежит сильно.
– Это прототипы, Диксон, – буркнул Сайзмор. – Управление говорило, возможны артефакты. Смотри под ноги, не на картинку.
Они шли вдоль высокой стены, изрешеченной осколками. Под ногами хрустел мусор: битое стекло, гильзы, пластиковые бутылки. В обычном ПНВ (приборе ночного видения) всё это сливалось бы в кашу. Но «Химера» давала пугающую четкость.
Сайзмор видел каждую трещину в бетоне. Видел пыль, висящую в воздухе, как застывший дым. Видел тепловой след крысы, пробежавшей здесь минуту назад.
Слишком много информации. Мозг не справлялся.
– Впереди двухэтажное строение, – доложил Санчес, идущий первым. – Дверь выбита. Вижу движение на втором этаже. Тепловое.
– Гражданские?
– Не похоже. Сигнатура странная. Холодная. Но движется.
Сайзмор жестом приказал остановиться. Он сфокусировал взгляд на темном окне дома в пятидесяти метрах. Линзы «Химеры» тихо жужжали, подстраивая фокус.
Окно приблизилось.
В зеленом мареве комнаты кто-то стоял.
Фигура. Человеческая? Вроде бы. Но пропорции были… неправильными. Руки слишком длинные, свисают ниже колен. Голова дергается, словно на сломанной шее. И главное, фигура не светилась белым, как живой человек. Она была
– Видишь его, Санчес? – спросил Сайзмор.
– Вижу… что-то. Сардж, это глюк оптики? Почему он черный? У нас же тепловизор наложен на ночник. Он должен светиться.