Грициан Андреев – Утроба войны. Том 1 (страница 11)
Я двинулся. Призрачный шаг. Пол скрипнул. Сталкер резко развернулся и пустил шквал огня. Штукатурка посыпалась, как меловый дождь. Свечи погасли. Тьма поглотила комнату. Только жужжание морозилки. Только щёлканье Гейгера. Только хрипы Миши. Нож выскользнул из ножен бесшумно. Анна встретила мой взгляд. Не страх. Расчёт. Такой взгляд был у варшавской учительницы, когда она подняла топор. Защитить детей. Убить чудовище. То же и сейчас.
Хищник узнаёт хищника.
Сталкер выругался – коротко, грязно, словно выплюнул ком гнилой крови. Толкнул Аню вперёд, ладонью в затылок. Она полетела к морозилке, колени ударились о бетон, но спотыкание вышло слишком точным, слишком выверенным: носок ботинка зацепил старый силовой кабель.
Генератор взвыл, будто его пнули под дых. Искры брызнули: яркие, синие, злые. Свет мигнул, раз, другой, и комната на миг превратилась в стробоскоп ада: тени рванулись по стенам, как перепуганные крысы.
Пистолет сталкера дёрнулся в сторону, дуло ушло в пустоту, в никуда. Он был наполовину ослеплён вспышкой, зрачки сужены до точек, руки тряслись от лучевой болезни так, что ствол ходил ходуном. Слабость пахла сладко – приторно-сладко, как гниющий мёд.
Я уже двигался.
Тихо, как тень по снегу. Обошёл завал – груду обрушенных гипсокартонных плит, покрытых инеем и пылью. Зона уничтожения сжималась, как петля на шее. Правила сектора «Гамма» простые, как выстрел: изолировать. Уничтожить.
Ветер – ноль.
Уклон – в упор.
Нож лежал в окоченевших пальцах удобно, будто родился там. Лезвие помнило курские окопные глотки – тёплые, мокрые, удивлённо булькающие. Музыка тех ночей: хрящ, хрип, последний вздох, выходящий пузырями крови.
Металл заскрёб по бетону – тонко, жалобно, будто мышь грызёт кость. Сзади.
Миша.
Маленькие дрожащие пальцы, нащупывая упавший ингалятор – пластиковую трубочку, единственную ниточку, что ещё держала его в этом мире.
Голова сталкера повернулась – медленно, с тяжёлым хрустом позвонков, будто ржавая башня танка на последнем дыхании дизеля. Глаза его сузились в жёлтые щёлки, губы растянулись в предвкушении.
Анна бросилась вперёд. Как дикая кошка. Беззвучная. Нож с костяной рукоятью сверкнул в лунном свете – мой запасной. Вонзился по самую рукоять в бедро сталкера. Ткань рванулась. Плоть расступилась. Мокрый рывок громче выстрела. Он заревел. Ударил Анну – череп стукнулся о стену. Она осела. Бабочки заплясали на инее морозилки – её кровь залила бирки. Сталкер дёрнул пистолет вверх. Отследил хриплое ползание Миши. Палец вжался в спусковой крючок.
Эхо крика дронов на Курской дуге – осколки черепа Петрова шлёпают по грязи. Только не сейчас.
Мой нож ударил снизу вверх – точно, как меня учили. Под нижнюю челюсть, в мягкое место между костью и небом. Лезвие вошло плавно, будто по маслу, только масло было горячим и солёным.
Сталь нашла позвонок.
Заскрежетала.
Хрустнула.
Перерубила ствол мозга одним коротким, точным движением – как выключают свет.
Горячая струя ударила фонтаном – густая, тёмная, почти чёрная в свете свечей. Окатило костяшки, запястья, рукав. Кровь была удивительно тёплой, почти живой – последняя насмешка умирающего тела. Она стекала по моей руке, капала на бетон тяжёлыми каплями, будто отсчитывала последние секунды чужой жизни.
Медный густой вкус осел на языке.
Сталкер замер.
Пистолет выпал из разжавшихся пальцев, глухо звякнув о пол. Глаза закатились – жёлтая склера радиации поглотила зрачки. Счётчик Гейгера отстучал безумную посмертную дробь в кармане. Он сложился. Колени треснули по ледяному полу. Тишина сгустилась гуще крови. Лишь мокрый всхлип Миши. Лишь оттаивающая песнь морозилки. Анна застонала, пытаясь подняться.
Татуировка бабочки плыла в кровавом разводе по ледяно-синей плоти бедра.
Уборка. Мышечная память. Труп волочу к лестнице. Замёрзшие болты взвизгнули в протесте. Внизу рассвет окрасил небо синяками. Серый свет выявил содержимое рюкзака сталкера: ампулы морфина, жетоны с надписью СЕРЖАНТ ВОЛКОВ, 42-Й РАДИАЦИОННЫЙ ОТРЯД. И вяленое мясо – полоски тёмные, как печень, воняющие йодом и сладостью. Человечина.
Каннибал узнал каннибала.
Тишина тянулась – густая, вязкая, как кровь, что всё ещё стекала с моего ножа на бетон.
Потом шаги Ани. Медленные. Целеустремлённые. Каждый – как удар молота по наковальне внутри меня.
Она прошла мимо трупа сталкера, не глядя вниз. Ни на развороченную шею, ни на лужу, что уже начала замерзать по краям. Ни на меня.
Глаза прикованы к щели морозилки.
Бирки блестят: БЕДРО, ЖЕТОН №117. Лицо её – камень.
– Завтрак Волкова, – хрипло произнёс я. Лезвие скребёт бедренную кость. – Надо замариновать.
Она не вздрогнула. Рука с ножом дрожала, но не от страха. От ярости. Холодной, как вечная мерзлота.
– Миша чует оттепель, – прошептала она. – Чует… аромат мяса.
Её взгляд резанул туман морозилки. Остановился на мешке с вяленым мясом Волкова. Правда извивалась колючей проволокой между нами. Солнечный свет проступал сквозь трещины в кладке. Пылинки танцевали, как призраки пепла. Она шагнула вперёд. Ботинок раздавил ампулу морфина. Янтарная жидкость растеклась по растрескавшемуся полу.
– Надеюсь, он нам не понадобиться, – солгал я.
Камень. Будь камнем.
Но камень трескается.
Его защитная скорлупа разрушается, но что остается под ней?
Внизу раздался смех Миши – хриплый, мокрый, который словно иглой проткнул тишину. Высокий лепет. Не один. Смех обмороженной девочки эхом отдавался в лестничном пролёте.
Дикий.
Несломленный.
Они нашли цветные карандаши Волкова. Зелёный. Красный. Синий. Рисовали на пыльных бетонных стенах. Лучевые ожоги цвели на щеках девочки, как гнилые розы. Миша кашлял между мазками.
– Рисуем деревья! – хрипел он. – Большие-большие деревья!
Её маленькие пальцы дрожали. Зелёный воск сломался.
Аня крепче сжала нож. Сухие суставы хрустнули. Она тоже это видела. Она увидела меня – того, кем я был до жернова войны.
Учителя рисования из средней школы. Того, кто мелом по доске выводил дубовые листья – каждый резной, каждый живой: прожилки тонкие, как вены ребёнка, края зубчатые, будто улыбка. Дети сидели, разинув рты, и следили, как из ничего рождается дерево – большое, доброе, вечное. Я тогда ещё умел улыбаться уголками глаз. Ещё верил, что искусство может кого-то спасти.
Призраки просачивались сквозь трещины в стене, медленно, как дым от далёкого пожара. Сначала один: девочка с косичками, которая всегда просила нарисовать ей белку. Потом другой: мальчик в очках, что приносил мне яблоки из сада. Потом целая стена задрожала, и из неё полезли все, кого я потом учил уже не рисовать, а выживать. Кого учил молчать. Кого учил смотреть в прицел.
Они стояли за спиной Ани – полупрозрачные, в школьной форме, с ранцами за плечами, и смотрели на меня теми же широко раскрытыми глазами. Только теперь в зрачках отражалась не доска с дубом, а морозилка. Бабочка. Цепочка жетона. И нож в её руке.
Аня не обернулась к призракам.
Она смотрела только на меня.
И в её взгляде я наконец увидел себя целиком: от того учителя с мелом в пальцах до монстра – с ножом по локоть в чужой крови.
Призраки молчали.
Они просто ждали, когда я сам себя нарисую заново.
Или сотру навсегда.
***
Суп из сталкера кипел в старом котелке. Густой. Насыщенный. Мясо бедра Волкова булькало в красном бульоне. Железный аромат разукрасил инеем оконные стёкла. Анна молча помешивала котёл. Бледное солнце пробиралось сквозь скелет потолочных балок, рассыпая пыльные лучи по полу. Кашель Миши хрипло отдавался эхом.
– Мама! Смотри! – Он поднял примитивный рисунок – человечки под зелёными каракулями.
Девочка засмеялась. Показала на зазубренные красные линии.
– Огненные цветы!
Ложка Анны замерла в воздухе. Так горел варшавский рынок – фосфорные цветы распускались один за другим, белые, ослепительные, пожирали плоть прямо на костях: кожа пузырилась, лопалась, стекала, как воск. Люди бежали, а за ними бежал огонь, и крики тонули в шипении, будто мир варили заживо.
Винтовка стояла прислонённая к стене, как уставший солдат. Линза прицела запотела от жира и дыма. Анна больше не смотрела на меня. Она сидела у котелка, помешивала суп и отламывала кусочки вяленого