Грициан Андреев – Галлюцинации со вкусом бензина. Бизарро, хоррор, фантастика (страница 8)

– Они… прекрасны, – прохрипел он. – Они… рождаются.

Настя отшатнулась, её рука потянулась к интеркому.

– Рейн, Хуан… он говорит. Но это… это не он. Что мне делать? Боже!

***

Макс Тейлор, раскрыв вентиляционную решётку в ангаре, застыл, словно поражённый молнией, его взгляд приковала открывшаяся картина. Запах гниющей плоти ударил в нос, и он посветил фонариком: решётка была покрыта пористым налётом, как окаменевший коралл, с тысячами крошечных отверстий, из которых сочилась чёрная слизь. Он выругался и схватил горелку, но налёт ожил – из дырок вырвался рой личинок, тонких, как пыль, оседая на его лице. Макс закричал, отмахиваясь, но споры проникли в кожу, и он почувствовал зуд, как тысячи игл, вонзающихся в плоть. Он бросился к интеркому, его голос сорвался:

– Рейн! Вентиляция заражена! Оно… ползёт!

***

Находясь на мостике Айша Хан поймала новый сигнал – не с «Пионера», а из глубины астероида. Это был биологический импульс, пульсирующий, как сердцебиение, синхронизированное с магнитным полем. Она направила дрон на разведку, и экран ожил, явив зрелище, от которого разум цепенел: структура в кратере «цвела», её стены шевелились, из отверстий рои личинок формировали живую сеть, похожую на гигантскую губку. Каждая дыра была глазом, следящим за ними.

– Оно зовёт нас, – прошептала Айша. – Оно хочет, чтобы мы вернулись.

Рейн сжал подлокотники кресла.

– Поднимаем корабль. Уходим. Сейчас.

***

Игорь, в машинном отделении, попытался запустить двигатели, но консоль мигала ошибками. Он вскрыл панель, ведущую к реактору, и замер: топливные магистрали пульсировали, словно вены, покрытые пористыми наростами. Из отверстий сочилась слизь, и внутри, под прозрачной коркой, шевелились личинки, превращая металл в пульсирующую массу. Двигатель гудел, но не как машина – как организм, дышавший в такт сигналу с астероида. Игорь отступил, его голос в интеркоме дрожал:

– Рейн, мы не взлетим. Двигатели… живые. Они зацвели.

Рейн стукнул кулаком по панели.

– Айша, отправь сигнал бедствия. Максимальная мощность. Если мы не улетим, кто-то должен знать, что тут происходит.

Айша кивнула, её пальцы замерли над консолью, но она чувствовала, как корабль дышит под её руками. Сигнал ушёл в пустоту, но ответом была тишина – и шёпот, едва уловимый, в её голове: Вы уже наши. Экран мигнул, показывая искажённый сигнал, смешанный с биологическим импульсом астероида, как будто он отвечал.

***

В лаборатории Сара, оставшись в одиночестве, застыла перед голографическим экраном, где пульсирующие нити пробы извивались, словно живые вены чужого организма. Её взгляд, прикованный к их гипнотическому танцу, затуманился, как будто она видела не пробу, а само сердце астероида, зовущее её. Пальцы, теперь испещрённые крошечными отверстиями, из которых сочилась тонкая слизь, дрожали, сжимаясь в попытке заглушить шёпот, что раздавался в её сознании, подобно хору, вплетённому в саму ткань бытия: Вернись. Растворись в нас.

Её губы дрогнули в улыбке, полной безумной ясности, глаза сверкнули, отражая свет экрана, как звёзды в бездонной пустоте. Она медленно протянула руку к панели управления шлюзом, её движения были плавными, почти ритуальными. Пальцы, покрытые кластерами шевелящихся пор, коснулись кнопки. Шлюз отозвался низким шипением, и створки разъехались, впуская тонкую, живую пыль – рой спор, танцующих в воздухе, словно снег из иного мира. Пыль оседала на её коже, уже начавшей «цвести», сливалась с ней, как река, возвращающаяся к морю.

С потолка закапала слизь, вязкая и тёплая, а из вентиляции донёсся шорох. Сара подняла руки, глядя на них, как на произведение искусства: отверстия множились, раскрываясь, как цветы, из которых выглядывали белые, шевелящиеся нити. Она прошептала, её голос был мягким, почти нежным:

– Мы дома.

6

На мостике «Аргуса» воздух стоял тяжёлым, пропитанным влагой и чем-то органическим, как дыхание гниющего тела. Свет панелей мигал, отбрасывая призрачные блики на лица экипажа, собравшегося вокруг центрального экрана. Рейн Кляйн, его гранитное лицо теперь изборождённое морщинами усталости, стучал пальцами по консоли, пытаясь стабилизировать системы.

Айша Хан, её тёмные глаза прикованы к экрану, где сигнал бедствия эхом уходил в пустоту, внезапно замерла. Её пальцы застыли над клавиатурой.

– Капитан, – прошептала она. – Шлюз… он открыт. Внешняя дверь не заперта.

Рейн наклонился ближе, его глаза сузились, отражая красный сигнал тревоги. Экран показывал схему корабля: шлюзовой отсек зиял красным, как открытая рана. Он нажал на виртуальную кнопку закрытия, но консоль отозвалась писком ошибки, экран мигнул, и ничего не произошло.

– Что за…? – пробормотал он, повторяя команду. Снова ошибка. – Системы не отвечают. Что-то мешает…

Игорь Волков, стоявший у двери мостика, шагнул вперёд.

– Сара, – сказал он, пропитанный подозрением. – Она была в лаборатории.

Рейн кивнул, его разум работал как машина, просчитывая варианты. Споры уже проникли внутрь – это было ясно по налёту на пористых стенах. Если шлюз открыт, корабль станет открытой веной для астероида.

– Мы не можем рисковать. Закроем вручную. Макс, ты ближе всех к ангару. Надень герметичный костюм и запри его. Быстро.

По интеркому раздался хриплый голос Макса Тейлора.

– Есть, капитан, иду.

Рейн отключил связь.

– Айша, следи за сигналом бедствия. Если кто-то ответит, скажи им держаться подальше. Это не спасательная операция. Это ловушка.

Айша кивнула. Шёпот в голове, едва уловимый, шептал: Вернись. Останься нами. Она тряхнула головой, отгоняя его, как назойливую муху.

***

В ангаре Макс Тейлор стоял перед стойкой со скафандрами, его руки тряслись, когда он надевал герметичный костюм. Зуд, начавшийся после инцидента с вентиляцией, теперь горел огнём – под кожей, в груди, в голове. Он чувствовал, как что-то ползёт внутри, роет туннели, шевелится в порах. «Просто нервы», – повторял он себе, но знал, что это лож. Его кожа под комбинезоном уже покрылась красными точками, из которых сочилась тонкая слизь. Он застегнул шлем, визор запотел от его тяжёлого дыхания, и шагнул в коридор.

Корабль казался другим – стены пульсировали, покрытые пористыми наростами, как живая плоть. Каждый шаг отдавался эхом, но под ним Макс слышал шорох – тысячи крошечных существ, копошащихся в металле. Его разум туманился, галлюцинации накатывали волнами: в углу коридора он увидел свою мать, её лицо – решето из дырок, из которых вылезали белые личинки, шевелящиеся, как волосы на ветру. Она улыбнулась, и изо рта хлынула слизь.

– Макс, милый, – прошептала она, но голос был не её, а множеством шёпотов. – Я так по тебе скучала, иди ко мне, ну же, обними меня.

Макс зажмурился, тряхнул головой, но видение не исчезло. Он брёл дальше, опираясь на стену, но рука провалилась в пористый нарост – мягкий, с сотнями отверстий, из которых высунулись нити, обвившие его перчатку. Он отдёрнул руку, и слизь потянулась следом, как паутина. Зуд в голове усилился, и он увидел себя, мутировавшего, тело как решето, из дырок роятся личинки, заполняющие воздух. «Нет, – подумал он, – это не я. О Господи, нет.»

Шлюз был рядом – его створки зияли, словно бездонный провал, источая ледяной холод космоса, смешанный с влажным, живым теплом астероида. Макс брёл, его шаги становились тяжелее, костюм казался тюрьмой, а зуд – симфонией боли. Галлюцинации множились: экипаж «Пионера» маршировал рядом, их тела – пористые тени, из отверстий в лицах вылезали черви, шепчущие: Роди нас. Цвети. Будь с нами. Будь нами. Он споткнулся, упал на колени, и через визор увидел свою руку – перчатка покрылась трещинами, из которых просачивалась вязкая субстанция.

На издыхании он добрался до панели ручного управления. Шлюз зиял, и через щель – тонкую, словно лезвием рассекшую тьму – сочилась омерзительная масса: пульсирующая, пористая, точно окаменевший улей, с мириадами отверстий, из которых выползали личинки, тянущиеся к нему, подобно жадным корням. Макс потянулся к рычагу, его пальцы скользили по слизи, но он нажал, и дверь начала с лязгом закрываться. Щель сужалась, но масса протиснулась – влажная, пульсирующая, облепив его костюм, проникая в трещины, в поры.

Он закричал, когда она поглотила его: слизь хлынула в шлем, заполняя рот, нос, глаза. Его кожа лопнула изнутри, отверстия расширились, из них вырвались рои личинок, шевелящиеся в его плоти. Тело мутировало – кости стали пористыми, как пемза, мышцы – сетью туннелей, заполненных червями. Он стал жутким подобием человека и червивого монстра: лицо – решето, из дырок вылезают белые нити, тело раздувается, лопается в местах, выпуская телесные жидкости. Он встал, шатаясь, его шаги чавкали, как по болоту, и направился обратно в коридоры, шепча:

– Роди нас. Цвети.

Вентиляция отозвалась гулким эхом – словно корабль испустил тяжёлый вздох, и его стены, расцветая всё гуще, покрылись кластерами шевелящихся отверстий, обращая «Аргус» в живое, пульсирующее гнездо.

7

Коридоры «Аргуса» дышали. Стены, прежде стерильные, теперь бились, как живая плоть, обрастая губчатыми наростами. Круглые устья расползались, словно недремлющие очи, следящие за экипажем. Из них струился маслянистый ихор, стекавший в лужи, где копошились бледные волокна, трепещущие, как паутина в ветряную погоду. Вентиляция издавала низкий, влажный шорох. Свет мигнул, и тени на стенах дрогнули, словно корабль вздыхал, принимая новую форму.