Грициан Андреев – Галлюцинации со вкусом бензина. Бизарро, хоррор, фантастика (страница 10)

– Игорь, назад! – рявкнул Рейн, выстрелив из пистолета. Пули пробили существо, но дыры заполнила слизь, как живая смола, и оно шагнуло ближе, шепча:

– Вы уже наши. Чувствуете? Мы поём… через вас.

Айша указала на экран. Дрон передал новый кадр: туннель астероида, где гигантское гнездо пульсировало. Она прошептала:

– «Тьма скрывает звёзды…» Оно смотрит на нас.

Стены мостика дрогнули, новые дыры раскрылись, выпуская рои, ползущие к экипажу. Шёпот, громкий, как хор, заполнил их разумы: Цветите. Существо, бывшее Максом, шагнуло ближе, его тело раздулось, лопающиеся дыры испускали рои, заполняющие воздух.

9

В медицинском отсеке «Аргуса» лампы мерцали, роняя дрожащие тени на стены, где пузырились губчатые наросты, их скопления крошечных пор колыхались, словно дыхание неведомого создания. Настя Коваленко стояла перед панелью мониторов. Камеры наблюдения, разбросанные по кораблю, транслировали кошмар: коридоры, заполненные шевелящейся слизью, где рои личинок ползли по полу, как живой ковёр; лаборатория, где Ли Мин, его тело теперь пористое, как сито, смеялся, сливаясь с пробой; и мостик, где существо, бывшее Максом, стояло, его мерзкая форма пульсировала, объясняя древнюю правду паразитов.

Настя замерла, её глаза впились в экран. Она видела, как Рейн и Игорь отступили от монстра, их лица искажены ужасом. Шёпот, исходящий от существа, проникал даже через динамики: Мы – вечны. Вы – семена. Её рука невольно коснулась запястья, где кожа уже покрылась крошечными красными точками – готовыми «расцвести». Зуд горел, как огонь под эпидермисом, но Настя стиснула зубы, её разум, закалённый годами в медицине, просчитывал варианты. Корабль был обречён – паразиты переписывали его, превращая в часть астероида, живого существа, которое шептало через стены.

Она включила интерком, её голос дрожал от решимости:

– Рейн, это Настя. Я вижу всё. Хуан… он сливается с камерой. С кораблём. Мы не спасёмся. Я активирую самоуничтожение.

Экран камеры в изоляторе показал Хуана – или то, что от него осталось. Его тело, пористое и раздутое, слилось со стеной камеры: кожа растеклась, как воск, превращаясь в мембрану, усеянную отверстиями, из которых вылезали щупальца, впивающиеся в металл. Стена дрогнула, и Хуан «вырвался» – не как человек, а как часть корабля, его конечности стали трубами, пульсирующими, как вены, а тело – отростком, шевелящимся, как гигантская губка. Он прорвал переборку, его форма лопалась, выпуская фонтаны гноя и рои личинок, которые заполнили медотсек. Настя отступила, её сердце колотилось, но она уже ввела код в консоль – последовательность, которую знала только она, как медик.

Рейн по интеркому отозвался, его голос резанул, как клинок:

– Настя, стой! Мы найдём способ. Не…

Но Настя отключила связь. Корабль вздрогнул, его стены «застонали» – металл стал мягким, как плоть, и начал сжиматься, словно желудок, переваривающий добычу. Члены экипажа – те, кто ещё был способен двигаться – почувствовали, как коридоры сужаются, слизь с потолка капает, обжигая, как кислота, растворяя скафандры и кожу. Игорь, бегущий по коридору, увидел, как стена «ожила». Он закричал, отмахиваясь, но личинки проникли в поры, начиная «цветение» – его кожа покрылась дырами, из которых сочилась слизь.

Корабль сам становился монстром, чудовищем – его отсеки превратились в желудок, где экипаж «поглощался»: стены сжимались, слизь заполняла пространство, растворяя тела, как в пищеварительной кислоте. Сара, в лаборатории, слилась с консолью, её тело – пористая масса, шептала: Мы – дом. Ли, в своей каюте, смеялся, его плоть таяла, становясь частью сети. Хуан, ныне не человек, но само бьющееся сердце корабля, пульсировал в унисон с его венами, сплетёнными из металла и плоти. «Аргус», словно дитя, ведомое древним зовом, устремлялся к астероиду, который, точно мать, раскрывал свои недра, чтобы поглотить его в объятиях вечности.

Настя, отрезанная в медотсеке, следила по камерам, как коридоры стягиваются, словно пасть, поглощая экипаж в утробе корабля – в отсеках, затопленных вязкой жижей и вихрями роев, где тела таяли, превращаясь в семена новой поросли. Она вдавила последнюю кнопку; сирены взвыли, запустив обратный счёт. Корабль содрогнулся, его мутировавшая оболочка сопротивлялась, наросты расползались гуще, но Настя шепнула:

– Прости, ребята. Это конец.

Взрыв разметал «Аргус» на мириады обломков, разорвав космическую тишину, как вопль, утонувший в вакууме. Но астероид – древний организм – лишь шевельнулся; его безбрежная масса, паутина бьющихся вен и мириад копошащихся устьев, разверзлась, точно хищный цветок, алчущий света.

Обломки корабля, пропитанные спорами, втягивались в его недра, как пыльца, падающая на лепестки материнского лона. Каждая частица, каждый осколок металла и плоти, растворялся в его пористой утробе, становясь семенами нового рождения. Споры, тонкие, как звёздная пыль, вырвались в пустоту, неся заразу дальше – к новым мирам, к новым сосудам, где они могли бы цвести, множась в вечном танце колонизации. Астероид, подобно древнему богу, спящему в глубинах космоса, пробуждённый жертвой «Аргуса», теперь пел свою песнь, и её отголоски, шёпотом вечности, разносились по звёздам, зовя другие жизни раствориться в его объятиях.

10

Где-то в ледяных глубинах пояса Койпера, среди безмолвных теней и вечного холода, где звёзды мерцали, как далёкие угли угасающего костра, спасательный корабль «Кассандра» скользил сквозь пустоту. Его корпус, отполированный до стерильного блеска, отсвечивал слабым серебром, отражая редкие лучи далёкой звезды. На мостике, залитом холодным светом голографических панелей, царила тишина, прерываемая лишь тихим гудением систем навигации. Внезапно консоль ожила, перехватив сигнал бедствия – искажённый, рваный, словно крик, разорванный ветром и вплетённый в саму ткань космоса. Звуки, похожие на хрипы и шёпот, сливались в неразборчивый хор, от которого волосы вставали дыбом. Экипаж «Кассандра» замер, их взгляды устремились к главному экрану.

Капитан Алексей Рябинин, нахмурился, вглядываясь в данные. Его пальцы, привыкшие к штурвалам и оружию, замерли над консолью.

– Это с «Аргуса», – пробормотал он. – Но этот сигнал… он не человеческий. Слышите? И как будто кто-то… поёт.

Кит Уорд, американский офицер безопасности повернулся к иллюминатору. Его рука невольно легла на кобуру, хотя оружие казалось бесполезным против того, что они видели. Астероид XN-47, чёрный, как бездна, вырастал перед ними, его поверхность лоснилась, будто мокрая плоть, покрытая тонкой коркой, под которой угадывалось движение – медленное, ритмичное, словно дыхание спящего исполина. В центре астероида зияла воронка кратера, её края пульсировали, словно губы, готовые поглотить всё, что приблизится.

Хиро Танака, японский инженер, чьи тонкие пальцы нервно теребили планшет с данными, нервно прочистил горло:

– Магнитное поле… оно бьётся, как сердце. Это не астероид. Это что-то… живое.

Экипаж замер у иллюминаторов, их лица, освещённые холодным сиянием звёзд, отражали смесь страха и заворожённости. Астероид смотрел на них – не глазами, но тысячами отверстий, которые раскрывались и закрывались в гипнотическом ритме, как поры на коже древнего бога. Тонкие нити, едва видимые, вырывались из его поверхности, танцуя в пустоте, как паутина, сотканная из кошмара. Шёпот, едва уловимый, проникал в их разумы, вплетаясь в сигнал бедствия: Цветите. Будьте с нами. Станьте нами.

«Кассандра» приближалась, а астероид раскрывал свои недра, готовый принять новых гостей в свою пульсирующую червивую утробу.

_{ПОСЛЕДНИЙ БОЙ КАПИТАНА САЛЯМИ}

1.

В тусклом свете утренних сумерек капитан Салями неподвижно стоял в десантном катере, его взгляд со смесью решимости и тревоги сканировал горизонт. Взбаламученное море брызгало ему в лицо соленой водой, щипало глаза и давало ощущение приближающейся битвы. Судно представляло собой металлический кокон, в котором слышался приглушенный гул двигателей и нервное шарканье его товарищей. Небо над головой пестрело разрывающимися огненными взрывами и глубоким свинцовым цветом, составляя разительный контраст с мрачной реальностью, с которой им предстояло столкнуться.

Пляж становился все ближе, очертания вражеской крепости – все отчетливее. Овощная армия присвоила себе этот участок песка, превратив его в бастион с лиственными оборонительными сооружениями. На некогда спокойном берегу теперь громоздились капустные пушки, морковные калтропы и луковые бункеры. Волны разбивались о берег в ритме, вторящем стуку его сердца, – естественный метроном симфонии войны.

Когда нос лодки уперся в песок, капитан Салями прыгнул в воду и погрузился по колено в холодное мутное море. Мимо свистели пули, превращая безмятежную сцену в адский балет смерти. В воздухе витал запах горелого оливкового масла и едкий аромат страха. Вдалеке слышалось шипение кабачковых минометов и грохот баклажанных гранат. Пляж представлял собой минное поле из осколков картофеля и нарезанного болгарского перца, и каждый взрыв вздымал в воздух огненные осколки.

Бойцы мясного взвода устремились вперед, их глаза были обращены на чудовищные пушки Гатлинга из брокколи, которые вращались в своих гнездах, выплевывая неустанный шквал гороховых стручков.