Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 64)

Хозяин зашел в дом и долго оттуда не выходил. Мои приготовления не были излишними. Колодец был во дворе. На цепи висело ведро. Для того чтобы взять кружку, много времени не требовалось. Значит, какая-то другая причина заставляла его задержаться в доме. Наконец он вышел с кружкой, опустил ведро в колодец. Зачерпнув воду из ведра, он стоял с кружкой у колодца, жестом предлагая мне подойти к нему.

— Неси сюда.

Он стоял на месте. Я внимательно наблюдал за входной дверью в дом, за всеми постройками. Никаких настораживающих признаков не замечал, но хозяин медлил.

— Где немцы?

Мужчина что-то ответил. Я опять ничего не понял. Он направился ко мне с кружкой воды довольно уверенно. В это время я заметил, как во дворе откуда-то появился немецкий солдат с автоматом под пятнистой плащ-палаткой. Он, как зверь, в один прыжок оказался у колодца и притаился за ним. Обстановка прояснялась. Я отступил сразу за дерево. Толстая липа укрывала меня. Немец поднялся из-за колодца, вскинул автомат и остался в некотором недоумении. Он искал меня глазами.

Нельзя было терять ни секунды. Я прицелился. Торопил себя. Мне казалось, что я слишком долго целюсь. Хозяин, увидев дуло пистолета и, наверное, решив, что оно направлено на него, бросил кружку и побежал во двор. На мое счастье, выстрел был удачным, предупредившим треск вражеского автомата. Все произошло в один миг. Немец и я одновременно нажали на спусковые крючки. Мужчина в клетчатой рубашке в нескольких шагах от меня рухнул на землю. Из-за сарая показался еще один автоматчик. Я сразу же перебежал за другое толстое дерево. За ним я чувствовал себя в безопасности. Несколько коротких очередей заставили меня отступать ползком. Потом я снова поднялся и стал за деревом. Немцев во дворе не было, хозяин лежал недалеко от калитки. Из дома выбежали две испуганные женщины. Посмотрели на колодец, потом в мою сторону и бросились к хозяину. Судя по всему, он был ранен. Очередь, выпущенная немцем, задела его.

Только теперь я почувствовал, как пересохло у меня во рту, как напряжение постепенно проходит, и я снова вижу этот фольварк, старые липы, небо и солнце. Несколько мин просвистели над фольварком и разорвались где-то поблизости. Женщины с причитаниями тащили в дом раненого хозяина.

Я стоял под деревом с пистолетом в руке, обдумывая, что мне дальше делать. Куда идти? Вперед или назад?

Неожиданно послышался шум мотора. Начальник штаба полка со своим ординарцем и переводчиком на «виллисе» подъезжали к аллее.

— Ты что здесь делаешь? — спросил подполковник, не вылезая из машины.

— Готовлюсь к атаке на фольварк.

— Садись.

Я доложил обо всем подполковнику и высказал предположение, что немцы отошли. Двух автоматчиков они, по-видимому, оставляли для прикрытия. Поведение хозяина для меня оставалось непонятным. Видимо, он знал о немцах и поэтому чувствовал себя связанно. С одной стороны я, с другой — немцы.

— Ладно, поехали, посмотрим. Прямо во двор. Попьем воды, — сказал подполковник.

Машина остановилась у калитки. Во дворе нас встретила пожилая женщина. Около колодца лежал еще живой немецкий солдат с простреленной грудью.

Тощая седая старуха больше по-немецки, чем по-польски, неохотно отвечала переводчику, что немцы сидели в окопе у дома. Когда я появился, они позвали ее сына, намереваясь взять меня живым. Выжидали, пока я зайду во двор.

Только теперь до меня дошло все то, что происходило на тихом фольварке и какая опасность только что прошла мимо. При одной этой мысли меня бросило в жар.

— Ну, что задумался? — спросил подполковник.

— Так, ничего…

— Пить будешь?

— Нет.

— Я тоже не хочу. Поехали.

— Скажи польке, — обратился подполковник к переводчику, — чтобы перевязала раненого.

— Она не полька, товарищ подполковник.

— А кто же?

— Немка. И хутор это немецкий. Посмотрите на постройки.

— Все равно переведи ей.

Переводчик заговорил с немкой, но она ему довольно равнодушно ответила, что солдат в этом уже не нуждается.

Через некоторое время мы догнали батальон Иванникова. Раненого комбата при нас укладывали на повозку для отправки в госпиталь. Начальник штаба развернул карту и, показывая своему батальонному коллеге разграничительную линию, отчитывал его за образовавшийся широкий коридор на стыке полков.

— Скажи ему спасибо за то, что выручил, — указал на меня начальник штаба. И добавил для меня лично: — Оставайся в батальоне вместо Иванникова. Я доложу командиру полка.

— Надолго?

— Там видно будет.

34

Впереди было еще много немецких хуторов. Полки дивизии повернули на северо-запад к границам Восточной Пруссии. Уже где-то далеко в тылу, словно на другой планете, остались брянские леса и затерявшийся в них на крутом берегу Десны городок, в котором жила Валя. После того памятного разговора с помощником начальника штаба, капитаном Акишкиным, я перестал ей писать. Потом не раз сам себе выговаривал за то, что не отвечал на ее письма, но принятое решение не нарушал. Часто перебирая в памяти тот единственный разговор с ней, ловил себя на мысли, что она не успела мне рассказать о себе. Что-то было не досказано, какие-то намеки так и остались не понятыми мною намеками. И все же я очень обрадовался письму Вали, вспомнившей вдруг обо мне. Она не упрекала меня ни в чем, писала о больной матери, о намерении поступить в институт, о своем отце, который тоже находился на фронте, высказывая надежду получить от меня ответ. И эта надежда показалась мне искренней. Я поверил в нее. Не откладывая в долгий ящик, сразу же принялся за письмо. Валя ответила мне также быстро. Переписка возобновилась. Я много раз перечитывал ее последнее письмо, в котором она приводила слова матери, настойчиво советовавшей ей держаться меня. Это звучало как завещание матери перед смертью. Теперь осталась она с младшим братом под крышей памятного мне дома вдвоем.

В раздумьях над этими строками застал меня неожиданный вызов к командиру полка.

Полковник Лапшин принял меня в просторной комнате крестьянского дома и почему-то сурово и подчеркнуто официально выслушал мой доклад. Его строгое лицо, изрезанное глубокими морщинами, было насуплено. Еще по дороге я перебирал все последние события и не нашел никаких фактов, за которые можно было ожидать разнос от начальства, но тучи сгущались, надвигалась гроза.

— Читай, — протянул он мне конверт-треугольник, а сам заходил вокруг меня. Я стоял, читал письмо, содержание его обрушилось на меня как снег на голову. Стиснув зубы, я едва сдерживал себя. Меня вдруг затрясла мелкая лихорадка. Дочитав последнюю строчку и задыхаясь от волнения, я выпалил:

— Это же грязная анонимка! Неужели не видно?

— Закури, — показал командир полка на папиросы на столе. И как-то неопределенно кашлянул.

— Спасибо, не курю.

— Давно ты ее знаешь?

— Нет… Но я ее люблю!

— Все сказал?

— Все, — сердито ответил я.

Полковник бросил со злостью на пол окурок и снова закурил.

— Значит, тебе все равно, кому твоя Марлен песенки пела? — строго спросил командир полка.

Мне пришлось еще ниже опустить голову. Неужели эта девушка, Валя, могла так низко опуститься? Я не мог этому поверить. А тот, кто прислал анонимное письмо командованию части, удивлялся, как это командир Красной Армии может писать письма с фронта немецкой певичке. В моей голове творилось что-то невообразимое. Я оказался между двух огней. Валентина чем-то притягивала меня к себе, а певичка не только отталкивала, но я готов был расправиться с ней, как с предателем.

— Фрицам она все же пела, — резко сказал полковник, остановившись против меня. — Это тебе ясно?

Выражение его лица торопило меня.

— Ясно, — угрюмо кивнул я.

— Выбрось из головы эту… если хочешь остаться на батальоне в моем полку.

— Товарищ полковник, я готов воевать рядовым, — по какой-то молодой инерции не сдавался я, несмотря на то что полковник в упор уставился на меня. Он не ожидал этих слов, да и я их тоже не собирался произносить, но получилось как-то неожиданно для самого себя. Слова были сказаны.

— Да… — протянул полковник. — Горяч ты, я вижу!

— Разрешите мне вернуться в роту, — искренне попросил я командира полка.

— Не будь капризным ребенком: это хочу, это не хочу.

Длинный зуммер телефонного аппарата прервал наш разговор. Лапшин подошел к аппарату.

— Не спеши, — сказал он кому-то в трубку. — Докладывай все по порядку и без паники. Ну и пусть гудят… Наблюдайте.

Полковник положил трубку, сильно потер морщинистый лоб, как бы припоминая, на чем остановился наш разговор, но так и не вспомнил или решил к этому разговору больше не возвращаться.

— В роще, справа от хутора, слышен гул танков. Возвращайся и доложи, что там происходит.

— Есть!

— Будем считать, что между нами произошел мужской разговор, — примирительным тоном добавил полковник и посмотрел на меня спокойнее.

Ему не хотелось отпускать меня с таким мрачным настроением, когда в роще перед окопами батальона гудели немецкие танки и в любое время мог разгореться жестокий бой.

— Разрешите идти?

Лапшин медлил с ответом, наверное почувствовав, что ссылка на мужской разговор не достигла своей цели. Мне же хотелось быстрее убежать от него. Полковник готов был дружески похлопать меня по плечу, но, встретив обиженный взгляд, проронил:

— Иди.