Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 63)
После этого его авторитет по части перевода с английского и греческого покачнулся. Но он оставался собой. Как-то даже сказал мне в своей манере:
— Жаль мне тебя, Алеша. Что ты видел в жизни? Сингапур? Гаваи? Пирей?.. Скажи, где ты бывал, и я обнажу перед тобой голову.
— В Трубчевске, — улыбнулся я.
— Где? — не понял он. — Что это такое?
— Не знаешь Трубчевска? Это древнейшая пристань на Десне! Там же греки бывали!
— Алеша, ты шутишь. — Одессит передернул черными усиками, растянутыми в ниточку под носом, поправил на боку кобуру с трофейным парабеллумом и поспешил к своему малочисленному войску, остановившемуся вдали на перекур.
Отойдя несколько шагов, капитан обернулся и сказал:
— Алеша, ты устал. Тебе надо отдохнуть.
Ни разу я таких слов не слышал за годы войны. И пожалуй, впервые подумал, что капитан прав.
Над догорающим костром извивалась едва заметная струйка дыма. В надвигавшейся темноте около него молчаливо сидели командиры взводов Сидорин и Романенко. Я присоединился к ним. Небо заволокло тучами, начинал моросить дождик. Затяжной и нудный. Наверное, он задавал тон нашему молчаливому настроению.
— Правда, что разрешены отпуска? — неожиданно спросил меня Романенко.
От командования я об этом не слышал и ничего сказать ему не мог. Сидорин днем раньше что-то говорил об отпусках. Даже мать в одном из последних писем писала: «Слух тут у нас прошел, что кто-то приезжал домой на побывку. Пишу, а самой не верится…» Мне тоже не верилось, что некоторым счастливчикам удалось получить краткосрочные отпуска.
На следующий день я пошел к комбату. Он не догадывался о моих отпускных намерениях. Сразу же забросал вопросами о новом пополнении, его обучении, о подготовке к предстоящему проигрыванию на местности «прорыва вражеской обороны» и о других неотложных делах.
После всего услышанного я стоял перед ним в нерешительности — он уже говорил об использовании передышки между боями для сколачивания подразделений и усиления партийно-политической работы в ротах.
Я слушал его и размышлял о написанном рапорте, который лежал в планшете. Комбат вдруг проговорил:
— Вижу, ты хочешь что-то сказать?
— Да нет, так просто… Не выспался, — соврал я.
— А-а…
Когда я вышел от комбата, то тут же разорвал рапорт на мелкие кусочки. Ветерок подхватил их из ладони, покружил и рассеял по лужам и траншее, ведущей от землянки к окопам.
«Нет, время для отпусков еще не пришло, товарищ Гаевой Алексей Иванович, — размышлял я, — война еще не кончилась».
Но то, что некоторых из дивизии отпустили на несколько дней домой, говорило о многом. Коренным образом изменилось положение дел на фронте. Кто мог из нас подумать, что настанет время и с передовой будут уезжать в отпуск? Да, это стало для нас возможным, и оно не могло не радовать фронтовиков.
Конечно, отпуск можно было просить и мне. Мысленно я окинул дорогу до села под Белгородом. Добраться до него на попутных машинах, товарняках, а где и пешком не так-то просто. На это потребовалось бы не несколько дней, а месяц и больше. Отправиться в такой путь — это все равно что предпринять экспедицию в труднодоступную местность. И какой бы это получился отпуск? Приехал, и сразу — уезжай. Одно расстройство для всех. До войны мать всегда плакала, провожая и встречая меня, когда я учился в городе. Сейчас я представил ее, стоящую у моего изголовья с заплаканными глазами, поглаживающую меня по голове, как она делала когда-то, давным-давно. Для матерей дети всегда остаются детьми… Нет, снова провожать меня на войну — этого она не вынесет. «Нет, нет, нет, — сказал я про себя. — До конца войны! Если только…» Но это уже само собой разумеется. Зачем загадывать.
33
Ожидалось прибытие пополнения.
Нескольких офицеров, в том числе и меня, отозвали с передовой в распоряжение штаба полка для приема маршевых рот и формирования нового батальона.
Пополнение где-то задерживалось или не поспевало за нашим продвижением.
Штаб полка до выяснения обстановки остановился на какое-то время в крохотной сосновой рощице, какие часто попадались на нашем пути в Польше у разбросанных по полям одиноких хуторов, называемых здесь фольварками.
Не успели мы как следует расположиться, как явился хозяин рощи, степенный, пожилой поляк, в жилете и шляпе, и настойчиво попросил пощадить его владение от вырубки, прямо намекая, что все деревья у него на счету.
— Частная собственность… — выслушав поляка, многозначительно заметил начальник штаба и пообещал хозяину сохранить его рощу в полной неприкосновенности.
Я невольно оказался свидетелем этого разговора, потому что подполковник сам пригласил меня присутствовать «на переговорах» как исполняющего обязанности кого-то вроде порученца командования полка.
Начальник штаба всегда держал под рукой офицера, которого мог бы в любую минуту послать разобраться в обстановке на передовой или заменить выбывшего из строя командира.
К этому времени полковая разведка донесла, что немцы, не выдержав нашего натиска, начали отходить с позиций, которые удерживали со вчерашнего дня. Начальник штаба полка сразу же связался по телефону с соседом для уточнения разграничительной линии при наступлении. Завязался спор из-за фольварка на стыке полков. Красная разграничительная линия на карте, лежавшей перед начальником штаба, не огибала рощицу ни справа, ни слева, а проходила через нее.
— Фольварк ваш, — доказывал своему коллеге из соседнего полка начальник штаба.
— На моей карте он вам прирезан, — слышались возражения в трубке. — Мы туда не дотянемся.
— А на моей карте он в вашей полосе. Так что тянитесь.
— Не теряйте времени…
Подполковник не стал дальше слушать, бросил трубку и обратился ко мне:
— Слышал?
— Да.
— Разыщи быстро Иванникова и передай ему, чтобы он прочесал этот фольварк.
— С ним нет связи. Он уже снялся. Я могу опоздать.
— Найти его. Не найдешь — сам прочеши и сразу же возвращайся.
Легко сказать — разыщи Иванникова. Где находился в это время его батальон, никто не знал.
Я хотел было высказать свое мнение в отношении фольварка, но, встретив вопросительный взгляд подполковника, промолчал. Как всякий начальник штаба, он не любил возражений и рассуждений. Что касается «сам прочеши», то подобные приказания я не раз слышал от него. Они рассчитывались на сообразительность, которую он настойчиво развивал у подчиненных, пользуясь методой Суворова.
Батальон Иванникова на левом фланге полка должен был поддерживать локтевую связь со своим соседом. Большой разрыв между ними мог принести немало неприятностей тому и другому, если немцы его обнаружат. Я решил идти примерно по центру участка батальона, смещаясь немного к линии разграничения.
Перестреливались где-то впереди. Наверное, я шел по коридору, образовавшемуся между полками. Холмистая местность и небольшие рощицы не позволяли видеть далеко вперед. Прошел я, по моим подсчетам, не меньше пяти километров, но так и не встретил ни одного нашего солдата. Тогда я направился на небольшую высотку, надеясь с нее заметить батальон Иванникова. Поднявшись на самую макушку, я увидел метрах в пятистах, около фольварка, который надо было «прочесать», большой дом с остроконечной черепичной крышей, конюшню и другие постройки. Посмотрев на дом в бинокль, я понял, что там нет ни одной живой души, и, долго не раздумывая, направился туда.
К дому вела длинная аллея могучих деревьев. Все это напоминало мне помещичью усадьбу в средней полосе России — конечно, по книжным картинкам.
Перестрелка теперь слышалась справа и слева. Это меня настораживало, но оставалось одно — самому прочесать фольварк и доложить начальнику штаба о выполнении задания.
Под вековыми липами, от которых шел терпкий аромат, я не спеша приближался к дому. Еле уловимое нежное жужжание пчел настраивало на мирный лад.
— Кто есть живой? — спросил я громко у калитки.
Сначала никто не отозвался. Пришлось еще раз повторить. Тогда из-за дома вышел здоровенный мужчина лет сорока в клетчатой рубашке и в сапогах с высокими голенищами.
Он шел ко мне с недобрым, хмурым лицом. Мужчина никак не был похож на простого крестьянина-поляка, которого сразу можно узнать по уже знакомым мне манерам, по одежде, по разговору. «Наверное, хозяин», — мелькнуло у меня в голове. Перед этим детиной и чувствовал себя жидковатым подростком.
Ни одной доброжелательной черточки на лице, ни одного располагающего жеста. Он что-то сказал, но я ничего не понял. Пристально рассматривал меня и, как мне показалось, был крайне удивлен моим появлением. Видно, он впервые столкнулся с советским офицером. Значит, на этом фольварке никого из наших не было. Это меняло положение. Где-то недалеко могли быть немцы. Да и хозяин меня все больше настораживал. Кто знает, что у него на уме и как он себя поведет? Он видел, что за мной никого нет.
— Пить хочу, — сказал я, хотя пить мне вовсе не хотелось. — Кружку воды…
Во двор я входить не решался. О немцах умышленно не спрашивал, предоставляя ему некоторую свободу. Он ушел, не проронив ни слова.
Я отступил назад под дерево и на всякий случай вытащил из кобуры пистолет. Патрон у меня всегда был в патроннике.