Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 66)

— Не слыхал, шо там делают союзнички? Все пришивают послидню пуговицу?

— Не говори, брат, нахально резину тянут…

— А писля войны скажут: мы пахали, — развивал свои мысли Тесля. — Мы уже с батальонного НП бачим Пруссию. Кажуть, шо всих наградят, хто первым переступэ границу. Дух захватуе — завтра в Пруссии!

Он был прав. Все с волнением ждали того исторического часа, когда советский солдат перешагнет границу Восточной Пруссии.

От приближения этого момента, кажется, подобрел и командир полка. Укладывая карту в планшет, полковник о чем-то вспомнил, интригующе посмотрел на меня и спросил:

— Скучаешь?

— Скучаю.

Он достал из планшета треугольник из тетрадной бумаги, но сразу не отдал его мне. Показал и ждал моей реакции или же намеревался продолжить когда-то прерванный разговор. Закурил. Хотел было положить папиросы в карман, но, заметив мое нетерпение, протянул мне вместо письма папиросы. В это время я забыл, что не курю, взял от волнения папиросу, прикурил у полковника и сразу же закашлялся. А когда протер глаза, полковника уже не было. На бруствере окопа лежало письмо. На конверте знакомым почерком был выведен адрес: «Полевая почта 2425. Командиру части».

Я бросил папиросу на дно окопа и усердно растоптал, словно боялся, что она может вызвать пожар. Валентина в письме просила командира части сообщить ей — не случилось ли что со мною.

35

В марте 1945 года полкам дивизии совсем недалеко оставалось до холодного Балтийского моря. Я ждал встречи с хмурой Балтикой, которую видел только в каком-то фильме. Штабы армии и дивизии подпирали штабы стрелковых полков и теснили ближе к переднему краю. Полковые штабы и КП, выдвинутые в боевые порядки стрелковых батальонов, подталкивали сильно поредевшие стрелковые роты вперед к заливу Фришгаф. Залива еще не было видно, но по всему чувствовалось, что он где-то рядом. Чем ближе к черте моря, тем ожесточеннее становились схватки за каждый хутор, за каждую складку, за каждое препятствие, которые превращались немцами в опорные пункты обороны.

В жестоких боях были взяты прусские города Алленштейн, Гутштадт, Вормдит, Мельзак… Впереди еще оставался Хайлигенбайль. За ним, за спиной у немцев, было студеное море и залив.

Каждый день приближал немецкую группировку к воде, к еще не растаявшему ледяному покрову в заливе и к неизбежному преждевременному открытию купального сезона. С упорством обреченных немцы цеплялись за эту узкую прибрежную полосу.

Путь пехоте расчищала артиллерия. Резко возрос расход боеприпасов. От их наличия на огневых зависело продвижение вперед.

На рассвете прямо в дивизию пришла колонна автомашин РГК с боеприпасами. Капитан, возглавлявший колонну, торопил меня с приемкой и разгрузкой. Он держал наготове накладные и карандаш, выбирая удобный момент для того, чтобы я поскорее расписался в получении. Снаряды и мины были доставлены прямо с колес ближайшей железнодорожной станции. Я обходил колонну, выбирая автомашины, на которых были снаряды. Они были очень кстати. Только что я вернулся с КП дивизии, где получил приказание — дать как можно больше снарядов артполку для скорейшего овладения цепочкой хуторов немецких бауэров. Для этого надо было выбить из крепких кирпичных подвалов под каждым домом засевших там фрицев. Артиллеристам предстояло немало потрудиться: выкатить орудия на прямую паводку, расстрелять в упор амбразуры подвалов и проложить путь пехоте. Дивизионный транспорт не успевал подвозить боеприпасы.

— Поехали прямо на огневые артполка, — предложил я капитану.

— А за машины кто будет отвечать, если попадем под огонь? Снаряды нужны всему фронту. На чем будем возить? — спрашивал меня капитан и тут же предлагал расписаться в накладных. Его поддержали окружившие нас шоферы. Им не хотелось в густой туман, по раскисшим мартовским дорогам тащиться на огневые позиции, под нос к немцам. Там можно было основательно засесть и навсегда расстаться с новыми машинами. Рассуждения капитана и дружный хор шоферов несколько поколебали мои намерения, но ненадолго.

— Не будем тратить время. Пока туман, проскочим, разгрузим в один миг, и вы свободны, — предложил я водителям.

— Разгружайте здесь, — настаивал капитан. — Мы не обязаны развозить снаряды по батареям.

Шоферы молчали, кажется, они начали колебаться.

— Здесь некому разгружать. Я один. Все остальные там, впереди, готовятся к штурму хуторов. И вы не хотите подбросить ближе снаряды?

— Сами разгрузим. Начинай… — зашумели водители, но не все.

— Не подпишу накладные, — сказал я. — Туман же! Ни черта не заметят.

Капитан растерялся. Стоял какое-то время в нерешительности. Шоферы ждали его решения.

— Поехали, — скомандовал я, уловив подходящий момент. Капитан сник и промолчал. Шоферы разошлись по машинам. Загудели моторы. Я сел в переднюю и повел колонну в артполк. На огневых артиллеристы быстро разгрузили снаряды. Усердно помогали в разгрузке шоферы и сразу же уезжали поодиночке. Оставались три автомашины, нагруженные минами для полковых минометных батарей. По одной машине на полк.

— Товарищ капитан, подбросим мины прямо в стрелковые полки? Минометчики вас не забудут.

— Пирамиду поставят, украшенную звездой из консервной банки, — наотрез отказался на этот раз капитан. — Что за шуточки?

Мои уговоры не помогали. Ружейная перестрелка доставала огневые позиции артполка. Капитан, пока шла разгрузка, все время ругал себя за то, что послушался меня, подставил машины под огонь, торопил шоферов. Мины пришлось разгружать прямо у дороги. Я расписался в накладных, капитан хлопнул дверцей и уехал на последней машине.

Медленно рассеивался туман. Скоро начнется артиллерийская дуэль, и ящики у дороги — неплохая цель, если их заметят немцы. На раздумья не оставалось времени. Я отправился на КП ближайшего стрелкового полка дивизии, чтобы договориться о переброске части мин к батарее. КП нашел в подвале добротного двухэтажного дома. Его окружали кирпичные постройки и навесы, фруктовый сад, обсаженный высокими елями. Имение пруссака-помещика было открыто со всех сторон для обстрела, но почему-то постройки не пострадали и, пока я шел к нему, туда не просвистел ни один снаряд.

Командир полка, молодой майор, подтянутый, чисто выбритый, надушенный одеколоном, выслушал меня и сказал:

— Давай больше мин. Людей осталось мало, к вечеру будет еще меньше. Пополнения не обещают, а до залива еще дойти надо. Комдив считает, что можно дойти на одном энтузиазме командира полка и начальника штаба при поддержке замполита. Я, в свою очередь, думаю, что выручить нас могут только мины и снаряды. Пока артиллеристы и минометчики не расстреляют в упор хутора, нам не продвинуться. Немчуре неохота, конечно, купаться подо льдом, но придется. Так что — вовремя пришел с минами.

По словам командира полка, немцы сидели в каких-нибудь пятистах метрах от КП. И как только рассеется туман, закипит сражение за два хутора на участке полка. После их взятия можно рассчитывать на приближение к заливу еще на один или два километра. А там еще хутора. И так до самого залива.

Перестрелка уже нарастала…

Майор распорядился немедленно связаться с командиром минометной батареи и начальником артснабжения полка, приказав организовать доставку мин на батарею как можно быстрее. Меня попросил немного обождать у него.

Подвальное помещение под домом было надежным укрытием. Видно, оно специально предназначалось для этой цели на случаи войны, иначе зачем понадобилось укладывать бетонные перекрытия, опоры и навешивать массивные металлические двери с запорами, не уступающими банковским? Правда, в одной из ниш на полках стояли стеклянные банки с вареньем и компотами. Но не из-за этого же укреплялся подвал?

— Два хутора… — рассуждал вслух командир полка. — Дорого они нам обходятся, даже если мы за них теряем по одному солдату.

Глядя на него и прислушиваясь к интонациям, я понял его озабоченность в связи с предстоящим боем.

— «Подумаешь, великое сражение… Два хутора!..» — кого-то вспоминал майор. — А какая, собственно, разница в бое за хутор или за город? Все атрибуты войны присутствуют тут и там. По пехотинцу палят со всего наличного оружия, чтобы его уничтожить. А он все равно выживает, ползет вперед, навязывает свою волю!

Из дальнейших рассуждений майора мне стало ясно, что ему перед моим приходом кто-то устроил разнос за медленное продвижение к заливу, за хутора, которые полк брал штурмом. Ему надо было с кем-то поделиться своими мыслями, снять с себя тяжесть, оставшуюся после неприятного разговора.

— Одинаково гибнут люди за хутор и за город, за обыкновенный голый бугор и за крепость в историческом сражении, которое не забудется потомками! Или в таких вот будничных боях, ничем не приметных для тех, кто в них не участвует. «Был бы город, а то хутор…» — снова вспомнил майор чьи-то слова. — Интересное рассуждение, правда?

Я пожал плечами, не совсем понимая, что имел в виду майор, хотя направление его мыслей стало уже ясным.

— В ротах осталось людей… раз, два — и обчелся. Многих мы потеряли здесь, у хуторов. Рассуждения и оправдания нужны живым, а для них теперь все равно — пали они за хату под соломенной крышей или за роскошный дворец. Пали они ради продвижения вперед к победе, отдав все, что могли. Не думали они, что так пренебрежительно некоторые будут говорить о боях за хутора, название которых мало кто запомнит, а после взятия их развалины вообще никому нужны не будут, зарастут бурьяном, но от этого нам, живым, не легче их штурмовать.