Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 68)

Через несколько дней части дивизии грузились в эшелоны. Наш путь лежал через Польшу на Одер, к Берлину.

36

На новом месте впереди окопов батальона виднелись восточные окраины Франкфурта-на-Одере. Пришли дни последних, но упорных сражений с врагом. В ротах все говорили о считанных днях существования фашистской Германии, прикидывали, сколько километров еще предстоит пройти пешком по немецкой земле, по узеньким, извилистым улицам деревень и городов с теснящимися домами под черепичными крышами, напоминавшими о том, что мы пришли в ненавистный нам рейх, принесший почти каждой нашей семье страшное горе и неимоверные лишения.

В полку, кажется, все было готово к штурму последнего плацдарма, выпавшего на долю дивизии. Да и ничего нового в подготовке к нему и к назначенному на 8.30 утра прорыву вражеской оборонительной линии не было, но какое-то необычное волнение незаметно захватывало меня все больше. Ночью перед штурмом в последней фронтовой землянке мне не спалось, хотя передний край не вызывал никакой тревоги. Он притих, почти молчал, но в эту апрельскую ночь волновались и не спали многие. Все были охвачены одним и тем же ожиданием — приближался конец войны. Совсем рядом был Берлин. Уже шли день и ночь жестокие бои на Зееловских высотах. А у нас, южнее их, было тихо, и я даже подумывал, что немцы под покровом темноты, вероятно, оставят плацдарм и уйдут за Одер.

Ротный «архитектор» старшина Бочкарников в своем последнем строении тоже лежал тихо, но я чувствовал, что он не спит.

— Что притих, старшина? — спросил я его.

— Разное в голову приходит, — сразу отозвался он, словно ждал мой вопрос.

— А все же? — хотелось мне узнать.

— Думаю — сколько дней еще продлится война.

— Подсчитал?

— По-моему, осталось немного.

— Тогда спи.

— Не могу.

— Почему?

— Войне скоро конец, а завтра с утра все повторится сначала: погибнут люди, прольется кровь… Погибнут? — как бы не веря сам себе, спросил старшина. Он приподнялся и ждал ответа.

— Не будем об этом, спи…

— Обидно…

Он больше ничего не сказал, но еще долго ворочался с боку на бок и, наверное, размышлял над мучившим его вопросом, а может, вспоминал далекое сибирское село на берегу Шилки, тайгу, семью и мечтал побыстрее возвратиться в родные края. Погибать в последние дни войны на чужой земле никому не хотелось. Об этом мало кто говорил вслух и всерьез, но каждый думал и в то же время был готов к атаке, назначенной на утро вслед за огневым валом артиллерии. Я тоже не задумывался, что там последует в бою, и не загадывал ни тот ни другой исход, но раздумья старшины вдруг изменили ход моих мыслей.

«Обидно» — это сказанное им слово показалось мое слишком мягким и домашним. Разве вмещало оно все то, о чем он думал? Да и какое слово могло вместить мысли солдата в окопе перед самым концом войны, когда надежды остаться в живых до последнего дня, до последнего выстрела остается немного.

Больше лежать в землянке я не мог. Накинул шинель и пошел на огневые позиции роты.

Бодрствовали только часовые. Все другие лежали в окопах у минометов, на ящиках с минами, гранатами и патронами, приготовленными к бою. Изредка над нейтральным полем все так же вспыхивали ракеты, пущенные немцами из своих окопов, короткими очередями строчили в темноту вражеские автоматы, хлопали одиночные винтовочные выстрелы. Передовая, ставшая привычной за четыре года и до тошноты осточертевшая и ненавистная всем живым, все еще давала о себе знать. Война продолжалась.

В темном весеннем небе не видно было ни одной звездочки. Темнота поглотила все вокруг. Казалось, что всю Германию, лежавшую по ту сторону окопов, окутал настороженный кладбищенский мрак.

— Товарищ капитан, — услышал я добрый голос наводчика Попова из темноты, — не хотите с нами подымить?

Курить по-настоящему я так и не научился, хотя иногда за компанию дымил вовсю папиросой, не понимая смысла в курении и пристрастия заядлых курильщиков к табаку. И на этот раз отказываться я не стал. Попов, оторвав мне узкую полоску газеты на цигарку, протянул кисет с махоркой, что свидетельствовало об особом доверии, поскольку я мог свернуть цигарку любой толщины. А щепотка крепкой махорки в окопе всегда была дороже золота. Попов и другой солдат, присоединившийся к нам, закурили вместе со мною. Их лица я различал только при вспышке ракет и когда они затягивались своими цигарками.

— Что у них тут растет? — спросил Попов. — Земля не важная — один песок, когда рыли окопы.

— А у них все тут не как у добрых людей, не так, как у нас. Чужое… И деревни не похожи на деревни, огородов не видать и земля никудышная, — отвечал ему солдат помоложе. — До́ма у нас в это время с полей несет весною, а здесь я что-то ничего не чувствую. Такого со мною раньше не было.

— Так война ж… Какая тебе весна?

— Не говори так, Андрей. Война войною, а весна весною, — не соглашался с Поповым солдат. — Природа, она свое дело знает — идет своим чередом. Война не кончилась, а весна пришла. И мы скоро — по домам.

— По домам… — скептически повторил Попов. — Подожди, Костя, не торопись. Молодой, не понимает он, товарищ капитан, — обратился ко мне Попов, — что можно и Одера не увидать, век бы его не видать, не то что родное село под Липецком. Одер, хоть он и рядом, но его еще надо форсировать. А там еще Берлин…

Я промолчал. Мне не хотелось вмешиваться в их нехитрый разговор. Мысленно приходилось соглашаться с тем и другим. Оба они, как мне казалось, были правы.

— Все я понимаю, Андрей. Прошли мы с тобою на войне, как говорят, огни, воды и медные трубы, и ничего не случилось, а теперь смешно погибнуть. Нам надо еще с немцами поговорить, почему у них революции не было, и с Гитлером рассчитаться. Правильно я говорю, товарищ капитан?

— Правильно.

Расплата с Гитлером и его приспешниками занимала всех с первых дней войны, но теперь, как недавно сказал мне командир взвода старший лейтенант Романенко, этот вопрос надо включить в повестку дня первым пунктом и решить не откладывая. Он ломал голову, предлагая различные варианты расплаты с фюрером, но тут же отвергал их. Любам кара казалась ему слишком мягкой. Безоговорочным условием, от которого Романенко не отступал, — совершить возмездие без суда и следствия. То и другое, когда кто-нибудь на этот счет высказывал иное мнение, он рассматривал как оскорбление всего рода человеческого. «Какой суд? Какое следствие? — возмущался Романенко. — Все расследовано, и все доказано в ходе войны. Приговор Гитлеру уже давно вынесен народами! Его надо только привести в исполнение».

Я невольно вспоминал об этом, прислушиваясь к ночному разговору наводчика и заряжающего минометной роты. Потом Андрея и Константина сменили другие, и опять я услышал что-то близкое к тому, о чем они говорили.

…Утро выдалось прохладным и светлым. Где-то за ближним лесом, скрывавшим от нас шоссе, поднималось в безоблачное небо солнце. Командование полка и батальона еще и еще раз проверяли готовность к штурму плацдарма.

— Все готово! — доложил я комбату по телефону.

— Тогда смотри за ракетой…

— Есть!

Ровно в 8.30 над НП командира батальона взвилась зеленая ракета и, описав небольшую дугу, не долетев до земли, задымила и растворилась в сыроватом весеннем воздухе. В последнее время комбат, ничего никому не объясняя, выбирал только цвет, дающий «зеленую улицу» при движении вперед… Тихое утро вдруг потряс шквал разрывов, ураганом покатившихся на окопы и траншеи вражеской обороны. Артиллерийская подготовка хотя и была мощной, но уже не вызывала того смешанного тревожного чувства, которое всегда охватывает тех, кто приготовился через считанные минуты после ее начала двинуться к противнику, чтобы и смертельной схватке выбить его из глубоких траншей. Солдаты и офицеры справа и слева от меня, сколько я их мог видеть, обвешанные гранатами, обхватив винтовки и автоматы, молча курили, присев на корточки в траншее. Они пережили не такие артиллерийские подготовки и прорывали не такие оборонительные рубежи. Много всего этого было на их счету, прежде чем дошли они до Одера. Мне передавался оптимизм солдат. Он угадывался и в молчаливом спокойствии командира стрелковой роты, наблюдавшего вместе со мною в бинокль за «своим куском» вражеской траншеи. Поглядывая на него, впившегося глазами в какую-то точку на том «куске», я ожидал, что он непременно укажет мне цель, а он, опустив бинокль, с удовлетворением, по-деловому сказал:

— Молодцы! Накрыли! Бревна вверх полетели… Роте будет легче.

Я не видел, как летели бревна, но догадывался, что наши артиллеристы подавили огневую точку противника, которая могла бы встретить роту губительным огнем.

Чуть в стороне от нас стремительно промелькнули три краснозвездных штурмовика, выпорхнувших из-за леса в нашем тылу.

— На переправу через Одер полетели, — высказал свое предположение командир роты. — Может, не надо разбивать переправу? А?

Я не совсем понял его и на секунду оторвался от бинокля.

— Надо захватить переправу целой. Нам же ее наводить, — продолжил свою мысль командир роты.

Он подтянул ремень на короткой телогрейке, надел каску, которая лежала на бруствере, взял автомат.

Приближалось время атаки.

Над нашими головами со свистом возвращались с задания штурмовики. Один из них приотстал и сильно дымил. Он все больше терял высоту, почти задевая за верхушки деревьев. Через несколько секунд в лесу у шоссе послышался сильный взрыв, и вслед за этим высоко в небо поднялись черные клубы дыма. Командир роты снял каску и на мгновенье застыл, повернувшись лицом к лесу, где горел самолет.