Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 69)

— Ну держитесь, арийцы!.. — Он угрожающе поднял вверх автомат и потряс им над головой. — Конец пришел! — протянул мне руку, а сам гневно и грозно скомандовал: — Рота!..

К этому слову командир больше ничего не добавил, но бойцы, которых он не раз водил в атаку, понимали его с полуслова. Они устремились за ним к немецким траншеям. И противник, как только увидел цепь атакующих, усилил огонь. Но остановить роту и весь наш батальон никакая сила уже не могла. Совсем немного оставалось до первых городских кварталов. Завязались последние для нашего полка уличные бои. Они оказались нелегкими, но во второй половине дня полки дивизии овладели Дамм Форштадтом, восточной частью Франкфурта-на-Одере.

Перед тем как переправиться через Одер, сосредоточивали подразделения полка, свозили в одно место убитых. Среди них я увидел заряжающего Костю, который ночью говорил, что смешно погибать в последние дни войны. На его лице застыла лукавая улыбка, выражавшая презрение к смерти. Парторг минометной роты наклонился над ним и достал из кармана его гимнастерки партийный билет в самодельной обложке.

— Погиб… А какой был боец! — проронил старшина.

Стоя с обнаженной головой около убитого, мне хотелось сказать всем о его жизнелюбии, о том, что ему бы еще жить и жить, а он, коммунист, отдал свою жизнь за освобождение от коричневой чумы совсем чужого города.

— В вечном неоплатном долгу все живые на земле перед ним, рядовым бойцом Красной Армии!

Это единственное, что я смог сказать твердым голосом.

— Пойдем, — взял меня под руку командир стрелковой роты. — Посмотрим переправу.

Я чувствовал, как он меня крепко держит, и от этого и оттого, что и в атаку шли мы с ним бок о бок, на душе становилось легче. После боя приходит какое-то непередаваемое чувство, когда хочется, чтобы рядом был близкий, понимающий друг, который ни о чем спрашивать не будет. В сердце каждого, кто только что шел под пули и не думал о том, чтобы выжить, остаются на какое-то время, а может, и на всю жизнь следы утихшего боя, которые никакими словами по передать. Оба мы находились в этом состоянии, но не перебирали в памяти пережитое, пройденное, в том числе и следы этого еще не остывшего боя. Вряд ли может понять это состояние тот, кто не прошел сквозь огонь, кто бой наблюдал со стороны.

Со мною шагал мужественный офицер — командир стрелковой роты, удивительно скромный человек. Ему было что сказать. Для этого достаточно побывать в одном таком уличном бою. Спроси его сейчас, он ни за что не станет рассказывать, объяснять, как только что одержал победу в смертельной схватке с жестоким врагом.

Командир роты замедлил шаг, когда увидел лежавшую на боку детскую коляску. Рядом с ней валялся большой узел, видимо, брошенный на улице владельцем. Он заботливо поставил коляску ближе к двери полуразрушенного дома, и мы пошли дальше.

— Твой батя воевал в империалистическую? — неожиданно спросил он меня.

— Воевал. В империалистическую и гражданскую…

— Мой тоже. В кавалерии…

— И мы с тобою воюем. Это хотел сказать?

— Уловил. Обе войны пришли отсюда, — указал он рукой под ноги. — Я не хочу, чтобы мой сын продолжил этот разговор здесь с твоим сыном.

— У меня нет сына, — поспешил я отвлечь его от мрачных размышлений.

— Будет! Моему Витьке шестой год, а он отца не знает. Когда станешь отцом, поймешь, что это такое.

— Я тебя понимаю. Немцам придется за все расплатиться!

— А статью Александрова читал? В Европу мы идем как освободители.

— Давай в Берлине об этом поговорим.

Он согласился. Остановившись, молча пожал мне руку. Перед нами была переправа через Одер. Вода показалась мне свинцовой.

37

Уже на марше, южнее Берлина, командование неожиданно изменило направление движения нашего полка. Повернули на юго-восток, через Цоссен на Хальбе, где дивизия вступила в ожесточенную схватку с окруженной группировкой противника.

На улицах опустевшего Цоссена, утопавшего в весенней зелени, — ни души. Раннее майское утро, заставшее нас в этом небольшом немецком городке, показалось нам слишком тихим и непривычным.

— Может, и война уже кончилась? — спрашивал меня Тесля.

Но война еще не кончилась. Совсем рядом, среди лесов и озер, советские солдаты добивали обезумевших гитлеровцев, которые в последние дни войны с отчаянием обреченных все еще намеревались куда-то, зачем-то прорваться, когда все уже было ясно. Куда? И зачем?..

И все же шедший рядом со мной сержант Саук позволил себе на какое-то время расслабиться — закинуть автомат с набитым диском за спину. Но ненадолго.

— Не все убежали, — заметив одиноко стоявшего на улице пожилого немца, он сразу же взял автомат в руки.

Меня заинтересовал этот немец не только тем, что стоял он на мостовой в такой ранний час, но и тем, что на нем был строгий черный костюм, белая рубашка с галстуком. Было не похоже, что он вышел посмотреть на нас из простого любопытства. Это он мог сделать и не выходя на улицу, стоя во дворе или у окна в квартире, не выставляя себя напоказ.

Немец смотрел в нашу сторону и не уходил. Видимо, этот высокий седой мужчина, с прямым пробором редких волос, смазанных каким-то маслом, от которого они неестественно поблескивали, поджидал нас. Про себя я подумал, что, наверное, старик вышел на «разведку», чтобы поближе рассмотреть русских, а может, и поговорить с нами — уловить, с чем пришли русские в Германию.

Он стоял около небольшого двухэтажного особняка, сплошь увитого зеленым плющом, может, около своего дома. Но что он хотел сказать своим вызывающим торжественно-траурным видом? Что-то же заставило его вырядиться в такое время?

Меня разбирало любопытство, но про себя я решил, что вопросов у нас к нему нет и поэтому не стоит останавливаться и заводить с ним какой бы то ни было разговор.

— Он ждет, — шепнул мне Саук.

— Пусть ждет.

Мы поравнялись с немцем. Он впился в нас пепельными глазами и с удивлением рассматривал то меня, то Саука. Мне же бросилось в глаза его худое, чисто выбритое лицо и синева на нем от усердного каждодневного бритья.

— Сколько отсюда до Берлина? — вдруг спросил его Саук.

— К чему ты это? — удивился я. — Может, ты хотел поздороваться? Сержант не раз рассказывал мне и всей роте, что в его селе и во всей округе все здороваются при встречах — со знакомыми и незнакомыми людьми. Хорошая, добрая традиция.

— Берлин рядом, — неожиданно для себя услышали мы ответ на русском языке. Это меня удивило: впервые в Германии я встретил немца, говорившего по-русски.

— Ваш дом? — спросил я, чтобы убедиться, не ослышался ли.

— Нет. У меня теперь нет дома, — холодно ответил мужчина. — Это дом престарелых. Его обитатели на месте. Меня пригласили побыть с ними вместо переводчика.

— Зачем им переводчик? — поинтересовался Саук.

— Я должен помогать объясниться с русскими и передать просьбу поступить гуманно, не убивать их.

— Никто не собирается их убивать. Зря они беспокоятся.

— Могу я передать как официальное заверение… Как это по-русски? — подбирал слово немец. — Попечителю?

— Передавайте. Трогать их никто не будет.

— Благодарю вас. Из-за этого я не мог уйти домой, пока не встретил представителя Роте Армее.

Каждое слово немец стремился произнести правильно, но все же было видно, что он давно не говорил по-русски.

— Откуда вы знаете русский? — опередил меня Саук.

— Это долго будет говорить. У моего отца в Петербурге была аптека. Я жил в Мемель. Там потерял дом, аптеку, мебель. В 1940 году переехал из Мемель в Алленштейн, Ostpreußen[4]. Там тоже остался дом, аптека, мебель. Все пропал. Теперь у меня ничего нет. Ни дома, ни аптеки, ни мебель. Нихтс… Wie gesagt! Hast du was, bist du was[5].

— Не надо было развязывать войну, — бросил ему Саук.

— Я — аптекарь. Полити́к меня не интересует.

— Выходит, что вас интересует только мебель. Сожалеете о мебели? Как будто, кроме мебели, больше ничего и нет у человека?

Мы спешили, но мне хотелось высказать немцу все. Жаль, что кратко не получалось. Столько накопилось за четыре года пережитого, что оно само выплескивалось наружу.

Подошел Тесля и с ходу включился в разговор.

— Ну что, Хриц, Гитлер капут?

Немец отвечать не стал, а официально, как на переговорах, спросил:

— Я имею еще вопрос ставить перед вами?

Лицо у него оставалось непроницаемым. Если бы не настороженные глаза и раскрывающийся рот с прокуренными рыжими зубами, то оно было бы совсем безжизненным.

— Что за вопрос?

— Будут увозить немцев в Сибирь?

— Вот он сибиряк, — указал я на сержанта. — Он скажет.

— Ишь какой, — возмутился Саук. — В Сибирь захотел. Не видать вам нашей Сибири как своих ушей.

— А почему вы об этом спрашиваете?

— Мы проиграли войну, — не отвечая прямо, схитрил немец — он не хотел ссылаться на фашистскую пропаганду, пугавшую бауэров Сибирью, и тем более опасался назвать имя фюрера, будучи еще в неведении о событиях, происшедших в бункере в центре Берлина.