Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 38)
Ночь выдалась тихая, темная. Рота растянулась на заросшей мелкой травой проселочной дороге. Давно по ней никто не ходил и не ездил. Где-то далеко над горизонтом вспыхивали зарницы, в траве светилось множество светлячков. В мокрых от пота гимнастерках давала о себе знать ночная прохлада. Позади был уже не один привал, но идти еще далеко. Солдаты шли молча. Наконец, послышалась от головы колонны команда:
— Привал!..
Сразу же затих топот сапог, все валились на землю и мгновенно засыпали лежа и сидя. У кого была махорка, тайком закуривали. А у кого не было, подходили к счастливчику и заказывали оставить на одну-две затяжки, ждали свой черед на часть толстой цигарки.
Блаженство привала длится считанные минуты. Трудно потом вставать, взваливать на себя тяжелую ребристую минометную плиту или ствол и становиться в строй. На привале я не садился, хотя тоже устал. Обходил всех, подбадривал отстававших. Мне хотелось, чтобы бойцы видели меня, знали, что я не новичок, и прониклись доверием к тому, кто будет ими командовать в бою. Меня беспокоило то, что в роте я был, наверное, самым молодым по возрасту.
— Подъем! Шагом марш!..
И снова в ночной тишине на проселке слышатся топот солдатских сапог да редкие команды:
— Подтянись! Не отставать!
Сзади, на отделении постукивали колеса ротных повозок, доверху нагруженных минами. Одного солдата надо было посадить на повозку. Он выбился из сил и, кажется, идти больше не мог, но куда его посадить. На повозке нет места.
Все исступленно идут. Идут и те, которым каждый шаг достается с крайним напряжением физических и духовных сил, но молчат. Я вижу их. Для них сейчас все безразлично. Главное — дойти до привала, как-нибудь доковылять, донести снаряжение, а дальше видно будет.
Мне хочется спать, но я креплюсь. Иду то впереди, то сзади, подбадриваю отстающих, иду с ними рядом, пытаясь их поддержать. Когда переходили через ручей, я умылся. Вода была теплой, и ее освежающего воздействия хватило ненадолго. Под утро все упорно молчат. Все переговорено с вечера, когда марш только начинался. Я остановился и пропустил мимо себя всю роту. До привала было еще далеко. Солдат, несший двуногу-лафет миномета, за которым я все время следил, отставал все больше. Он был из недавнего пополнения. Острые сошники двуноги приходились ему чуть ли не до пяток.
Отстал он от роты метров на двести. Я поравнялся с ним.
— Давай помогу.
— Нет, — ответил он тихо.
— Снимай.
Нас догнали ротные повозки. Подъехал верховой.
— Что остановились? — услышал я знакомый голос помощника начальника штаба полка, старшего лейтенанта Акишкина.
— Поезжай. Разберемся.
Акишкин стоял над нами.
— Ну, что стоишь? — спросил я старшего лейтенанта так, что у него сразу отпала охота вмешиваться в наши ротные дела. — Поезжай!..
Как только Акишкин отъехал, старшина послал ему вдогонку кучу чертей, за что получил от меня выговор. В общем-то старшина был прав, Акишкина часто подмывало на марше разъезжать на своем коне и покрикивать на всех сверху. Каждый раз это раздражало тех, кто шел пешком и нес на себе тяжесть.
— Возьмите двуногу у него, — сказал я старшине, — и положите на повозку. А ты давай, догоняй! И больше не отставай.
Солдат зашагал веселей, но догнал роту только на привале. Оставались последние пять километров. Там, впереди, в каком-то селе на берегу реки, намечалась дневка.
К нам подошел командир отделения Саук.
— Что это ты, Заплатов, заплошал? — спросил он уставшего солдата.
— Да, вот так вышло, товарищ сержант, — виновато оправдывался солдат.
Мы пошли с Сауком позади Заплатова.
— Хилый он какой-то, — вполголоса говорил о нем Саук.
— Сейчас ничего, а когда пришел — кожа да кости. Видно, до конца еще не поправился. Исполнительный, но робкий. Обычно городские не из робкого десятка, а он… Можно закурить, товарищ лейтенант?
Курить ночью на марше запрещалось.
— Кури, только смотри…
— Нет, нет, — заверил меня сержант.
С наслаждением затягиваясь крепкой махоркой, Саук прятал руку с толстой самокруткой под плащ-палатку. Он был моим сверстником. Мне нравилось его открытое лицо, немногословность и исполнительность. Сержант Саук был в роте лучшим командиром отделения. На учебных стрельбах его похвалил начальник артиллерии дивизии. Этого удостаивались совсем немногие. Мне всегда хотелось сказать Сауку доброе слово. Ему, как я заметил, тоже не терпелось чем-то со мною поделиться.
— Письмо вчера получил, товарищ лейтенант! В школу вместе ходили. Она мне записочки писала на уроках. Ходили с нею по улицам станицы, в кино и молчали… Дух перехватывает от волнения, а сказать нечего!
Послышался гул самолетов. Мы остановились, прислушались.
— Фрицевские, — распознал Саук по завыванию моторов. — Я побегу к отделению.
Самолеты на этот раз пролетели стороной. Сержант мне так и не успел рассказать о своей знакомой, приславшей ему письмо.
В село рота вошла, когда уже рассвело. Выставив караул и отдав необходимые распоряжения командирам взводов и старшине, я направился в ближайший дом. Постучал. Мне сразу же открыли, словно ждали моего прихода. Я извинился.
— А я не спала, — приветливо сказала молодая женщина с гладко зачесанными назад волосами.
Она пригласила меня в комнату, довольно уютную и чистую. В простенке висел портрет Лермонтова. В стеклянной вазочке на столе стояли полевые цветы. Среди них выделялись яркой свежестью васильки. Звонко тикал будильник. Все это для меня было неожиданным. Запахло домом, порядком. Какое-то время я стоял у порога и раздумывал, стоит ли мне оставаться в этой комнате или пойти в сад за домом и там переспать на плащ-палатке. Я был весь в пыли и страшно устал за ночь. Мне хотелось где-нибудь быстрее прилечь.
В такой комнате я не находил для себя места.
— Проходите. Садитесь. Я сейчас согрею чай.
Я решительно запротестовал против чая и просил не беспокоиться.
— Где мне привалиться?
В руках у меня была шинель, плащ-палатка и вещмешок.
— Я вам разберу кровать, — сказала хозяйка. У стенки стояла убранная, с двумя подушками, узкая металлическая кровать с никелированными дугами. Женщина сразу же принялась разбирать постель.
— Не разбирайте. Я ухожу.
— Никуда вы не уйдете. Мы живем с сестрой. Вчера она уехала в город. Кровать свободная. Не стесняйтесь. Меня зовут Екатерина Андреевна, а вас?
— Алексей. Спасибо, Екатерина Андреевна, только я весь в грязи. Уберите все белое с кровати.
Про себя я отметил, что она, наверное, учительница. У нее было строгое лицо даже тогда, когда она улыбалась, к тому же красивое и умное. А учителей, как недавний школьник, я побаивался.
У изголовья кровати стояла высокая этажерка, заставленная книгами. Все это как-то подкрепляло мое предположение. Разбирая постель, Екатерина Андреевна ничего не говорила, но я чувствовал ее искреннее сочувствие и заботу.
В передней комнате стояла миска под умывальником, ведро с водою и кружка. Я вышел на улицу и снял гимнастерку. Она вынесла мне белое полотенце.
— Снимайте с себя все и положите на стул, — приказала мне Екатерина Андреевна.
«Этого еще не хватало», — подумал я с робостью бывшего ученика.
Она ушла в другую комнату. Я быстро разделся и как только прикоснулся к белоснежной простыне, сразу же куда-то провалился и ничего не слышал, пока меня не разбудил старшина. Около кровати на табуретке лежало выстиранное и выглаженное обмундирование. Старшина принес мне белье. Я искупался в речке и облачился во все чистое. Вся рота купалась, стирала обмундирование, приводила себя в порядок. Потом мы с Екатериной Андреевной завтракали, обедали, пили чай из чашек на блюдцах, и теперь она в свою очередь стеснялась брать разложенный на столе армейский паек — сахар, масло, консервы и даже печенье к чаю.
Преподавала она в местной школе литературу. Муж ее, тоже учитель, был на фронте, как она считала, хотя вестей от него не было еще с прошлого года. Они вместе закончили педагогический институт, вместе приехали в это село, работали в одной школе. Обо всем этом я узнал вечером, когда мы сидели с ней у раскрытого окна, не зажигая свет. Да и зажигать было нечего.
О литературе Екатерина Андреевна говорила с таким увлечением, которого мне раньше не приходилось слышать. Как экскурсовод водила она меня по страницам знакомых произведений и всякий раз открывала мне что-то новое во дворцах с пышными балами, в крестьянских избах с земляными полами, на полях сражений, в степи у обоза, на пашне у свежей борозды, на лугу с копнами сена… Говорила Екатерина Андреевна медленно, как на уроке, с интонацией, которой владеют только учителя. Слушая ее, мне казалось, что со страниц сходили живые люди, они вторгались в жизнь, заставляли задуматься всех живущих о смысле жизни, о чести и подвиге.
За окном стояла удивительная тишина летней ночи. Доносился только лай собак. Не верилось, что где-то рядом громыхает война.
Екатерина Андреевна замолчала и через некоторое время спросила:
— Вы любите стихи?
Я не знал, что ей ответить. Люблю ли я стихи? Я не задумывался об этом. Мне нравились стихи Лермонтова за их мятежный дух. Я преклонялся перед мужеством поэта, написавшего «Смерть поэта», «Демона», «Мцыри» и много других прекрасных стихов; зачитывался «Героем нашего времени» и даже, как всякий юноша, втайне подражал разочарованному Печорину, когда учитель Павел Александрович, бывало, рассказывал о нем на уроках. Некоторые стихи Лермонтова я учил наизусть и однажды удивил моего доброго учителя строками, которых он не задавал на дом: