Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 40)

— Не надо, Екатерина Андреевна.

— Вы же на фронт идете. Ничего хорошего вас там не ждет. Я знаю, что надо идти, что воевать надо, что надо гнать немцев, но я женщина…

За селом мы остановились. Она низко опустила голову.

— Спасибо вам, — сказал я.

— За что?

— За стихи, за то, что приютили, за все…

В ответ Екатерина Андреевна протянула мне книгу, которую прижимала к груди.

Я взял книгу и поцеловал на прощание учительницу, с которой случайно встретился на дорогах войны.

— Идите и возвращайтесь, — услышал я ее вдруг надломившийся голос.

Я догнал роту и еще долго оглядывался назад, где стояла Екатерина Андреевна, пока не скрылась она из виду. В руках у меня была книга стихов Тютчева. Я носил ее после с собою всю войну, как самый дорогой подарок.

20

Артиллерийская подготовка, к которой так тщательно готовились артиллеристы и минометчики, превратилась в непрерывный громовой гул тысяч орудий и минометов. В этот гул вплетались и выстрелы восьми минометов нашей минометной роты, в командование которой я только что вступил.

В самый разгар артиллерийской подготовки с НП роты позвонил находившийся там сержант Саук и передал, что командир роты тяжело ранен. Комбат приказал мне принять роту. В это время как раз пошел дождь. Трубы минометов заливало водой. Дополнительные заряды полностью не сгорали, и мины шлепались на гребне крутого обрыва, под которым стояли минометы. К нашему счастью, мины падали и не взрывались. Одна из них упала под ноги лошадям, тащившим 45-миллиметровую противотанковую пушку. Артиллеристы кричали, угрожающе трясли кулаками. Огонь пришлось прекратить, а трубы минометов закрыть. Над нами висела небольшая тучка, обильно поливавшая нас теплым июльским дождем. Все это меня задержало на огневой позиции роты, где я выполнял обязанности старшего на огневом рубеже.

Я уже собрался идти на ротный НП, как позвонил командир батальона.

— Бери все в свои руки. Это — первое. Второе — меняй быстрее огневые, — услышал я в трубке его далекий голос — Подтягивай как можно ближе.

Я распорядился быстро сняться с огневой позиции и перебраться в окопы, где готовился к атаке батальон, а сам поспешил к комбату.

Извилистая траншея начиналась прямо у обрыва. Мне не раз приходилось по ней ходить. Теперь я не узнавал траншею, она стала мелкой, обвалилась от попадания мин и снарядов, местами — завалена убитыми. Но оказавшись в середине полосы полка, траншея оставалась главной магистралью, соединявшей штаб и тылы с окопами. По ней бегали связисты, посыльные, санитары и множество других людей, спешивших выполнить задание, передать распоряжение перед атакой.

Огневой вал нашей артиллерии постепенно откатывался в глубину немецкой обороны. Немцы, ошарашенные вначале мощным огнем, начинали все активнее огрызаться. Справа и слева от траншеи все чаще появлялись облачка разрывов, которых не было слышно в грохоте артиллерийской канонады. Потянулись в тыл раненые. Вот-вот батальон двинется к немецким траншеям. Надо было спешить, чтобы застать командира батальона на месте. Я вылез из траншеи и пошел вдоль нее. Так было удобнее и быстрее. За мною едва поспевал ротный связист, бывалый кубанский казак Тесля, которого я взял с собою, чтобы сразу тянуть связь на новом месте.

Дважды мы попадали с ним под плотный огонь и нам пришлось на какое-то время залегать. Последний раз лежали рядом с носилками, на которых ело слышно стонал тяжелораненый с землистым лицом, в разорванной гимнастерке. Грудь и руки его были забинтованы окровавленными бинтами. Два санитара лежали у носилок. Казалось, что это место было давно пристреляно и теперь по нему велся беглый огонь. Падая рядом с носилками, я толком не рассмотрел раненого. Когда разрывы немного отдалились, я поднял голову и мне показалось, что на носилках лежал знакомый мне командир саперной роты. Я подтянулся поближе. Он или не он? Я узнавал его и не узнавал. Невыносимо трудно лежать на спине под обстрелом. А он лежал в таком положении совершенно беспомощный, без движений. Полуприкрытые глаза смотрели в ясное голубое небо. Еще сегодня рано утром, до артиллерийской подготовки, он со своими саперами разминировал подступы к немецким траншеям и обозначал проходы в минных полях. Я его хорошо знал. Он был инженер, безукоризненно знавший свое дело.

— Миша?..

В ответ он тихо простонал:

— Пить…

У меня не было фляги с водою. Я взял ее у своего связиста и поднес горлышко к искусанным, распухшим губам. Он с жадностью глотал. Я слышал, что этого делать нельзя, но все же не удержался. В этот момент я не понимал, почему надо отказывать человеку в нескольких глотках воды.

Михаил тяжело дышал.

— Это ты? — узнал он меня.

— Я, я… Лежи. Теперь все позади.

Я не знал, что ему еще сказать. Мне казалось, что он умирает. Следовало побыть бы с ним, но мне надо вперед, и как можно быстрее. Глядя вперед и выбирая воронку для перебежки, я продолжал оглядываться на него.

— Береги себя, прощай, — произнес он тихо, как только я прикоснулся к его руке.

— Что ты?.. Все будет хорошо. Несите быстрее, — сказал я санитарам.

Санитары подняли носилки и медленно понесли его в тыл. А мы со связистом побежали вперед, наверстывая небольшую задержку.

Командир батальона стоял во весь рост на бруствере нашей траншеи и смотрел в сторону немецких окопов, где бушевал огненный ад.

Как только мы спрыгнули в траншею, набитую пехотинцами, сзади послышался грохот танков. Они на полном ходу шли через окопы. Надо было смотреть в оба, чтобы не быть заживо погребенным под гусеницами своего танка. Кое-кого все же пришлось откапывать под обвалившимися стенками траншеи.

— Вперед, — совершенно спокойно сказал командир батальона.

Три красные ракеты взвились над стрелковыми ротами. Из окопов вылезали, как мне показалось, не спеша бойцы с винтовками, пулеметами, гранатами и шли цепью за танками к немецким окопам.

— Быстро роту на это место, — указал мне комбат под ноги, где мы с ним стояли. — И сразу пали из всех труб по немецким траншеям. А как только выбьем из первой траншеи, роту сразу туда!

— Есть!

— Тяни связь. Держись меня.

Комбата окружили артиллеристы, которые поддерживали батальон. Он указывал то одному, то другому места, куда следовало поддать огня. Потом потребовал у капитана-артиллериста выкатить его батарею на прямую наводку и расстреливать цели в упор.

— Огнем и колесами поддерживайте, — сказал он всем. — Чтобы не было паузы, когда ворвемся в первую траншею. Смотрите…

Опустела наша траншея. К ней с навьюченными минометами уже подходили первые расчеты моей роты.

Вместе со связистом, который разматывал катушку, я догнал комбата, шедшего прямо на разрывы, к немецким окопам. Впереди нас по нейтральному полю двигалась нестройная цепь батальона. Вот-вот она ворвется во вражеские окопы. Я обошел наш густо дымивший танк, только что подбитый или подорвавшийся на мине. Где-то здесь должны быть обозначены разминированные проходы, но их никто не искал.

Наконец по цепи среди грохота разрывов пронеслось протяжное «Ура!».

Цепь заколыхалась и побежала. Я бежал вместе с комбатом, не обращая внимания ни на разрывы, ни на упавших бойцов, так и не дошедших до немецких окопов, ни на крики и стоны раненых, ни на что на свете. Только вперед!

— Ура!.. За Родину! За Сталина! Ура!.. — закричал комбат уже на бруствере немецкой траншеи. — Вперед! Вперед! Вперед!..

Он бежал с пистолетом в руке, увлекая за собой бойцов, которые задержались в первой траншее, выковыривая фрицев из глубоких нор. Артиллерия поработала отлично. Все вокруг почернело, как свежевспаханное поле.

Меня догнал связной и доложил, что с ротой установлена связь.

Я связался со старшим на огневой и приказал ему повзводно сменить огневые и, как можно быстрее, перебраться в немецкие траншеи. Недалеко от меня сидел на бруствере обалдевший немец, которого бойцы выволокли из глубокой конуры и посадили для всеобщего обозрения. Теперь он был совершенно безопасен. Всем, кто проходил мимо него, улыбался, строил гримасы.

Весь день шаг за шагом батальон продвигался вперед, преодолевая сопротивление гитлеровцев. Вражеская оборона была прорвана.

К вечеру страшно уставшие, так много пережившие за день, поредевшие стрелковые роты подошли к деревне, в которой закрепились немцы. До околицы оставалось всего каких-нибудь пятьсот метров, но сильный оружейный и пулеметный огонь преградил нам путь. Пробиться с ходу не удалось. Стрелковые роты залегли. Горели ближние к нам дома. Высоко взметнувшееся пламя освещало подходы к деревне.

Где-то поблизости сидели автоматчики и поливали нас огнем. Это заставило всех взяться за лопаты. Я тоже окапывался. Рядом со мною лежа выбрасывал из-под себя землю связной. На какое-то время с нашей стороны почти прекратился огонь. Я попытался связаться с командиром батальона, но из этого ничего не вышло. Где-то был перебит провод. Недалеко от меня старательно зарывался в землю командир пулеметной роты, капитан Новиков.

— Что будем делать, старина? — спросил я капитана.

— Насколько я понимаю в стратегии и тактике, на сегодня хватит. Надо на всякий случай поглубже зарыться, пока темно, накормить людей и малость прикорнуть. Такой распорядок предлагаю до утра. А там видно будет. Согласен?