Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 39)
Екатерина Андреевна слушала меня внимательно. Ей, наверное, доставляла удовольствие моя откровенная исповедь. Я ведь был для нее очень юным человеком, Прочитав стихи Лермонтова, я перешел к пушкинским:
Это четверостишие я часто повторял про себя и все время думал о высоком, кристальной чистоты чувстве, заложенном в этих словах, о страстности призыва.
Потом вспомнил Есенина:
— Есенин наш земляк, — сказала тихо Екатерина Андреевна и задумалась. — «Несказанное, синее, нежное…»
— Продолжайте, — попросил я.
— Не помню дальше. А эти три слова никогда не забуду. Тогда я была «в ударе нежных чувств».
Я поймал себя на мысли, что, пожалуй, слишком увлекся и не обошелся без восторженных эмоций, что все мои рассуждения похожи на старания ученика, отвечающего домашнее задание. Учительница прислушивалась ко мне, как на уроке, и, кажется, была довольна учеником. Я ждал оценку, которую она мне поставит, а она задала дополнительный вопрос:
— А Тютчева вы читали?
Она смотрела на меня в упор, ожидая ответа. Я что-то читал, что-то слышал, но сразу ничего не мог вспомнить, кроме:
— Знаете, Толстой сказал, что без Тютчева жить нельзя, — заметила учительница. Я уловил, что сказала она об этом с неподдельной грустью и смотрела в открытое окно на улицу, но, наверное, ничего за окном в темноте не видела.
— Жить нельзя?
— Да, да…
— Нет, я об этом не знал.
Меня очень заинтересовали эти слова Толстого. Я о них никогда не слышал и честно в этом признался.
— Екатерина Андреевна, — осмелел я, — расскажите мне хоть немного о Тютчеве.
Она подумала о чем-то, сказала тихо:
— У Тютчева я нахожу то, что ищу для души — сокровенные мысли, то, чего сама не могу найти и высказать.
Мне передавалось через эти стихи ее душевное одиночество, сожаление по тому, что так быстро, как мгновение, проходит. Хотелось, чтобы этот вечер продолжался как можно дольше. Мои мысли носились где-то вокруг того, о чем говорила Екатерина Андреевна, и вокруг нее самой. Мне просто хотелось смотреть на нее, слушать, быть с нею рядом. Я впервые почувствовал, как мало я знаю. Зачем-то мысленно искал оправдание этому. Копался в самом себе. И сразу же, как только дошел до окончания школы, из мира, без которого «жить нельзя», размышления привели меня на войну.
— Расскажите мне лучше о себе, — прервала мои раздумья учительница.
А что я мог рассказать о себе? В 1941 году окончил школу, поступил в военное училище. Был под Москвой, на Северо-Западном, а теперь идем на Зушу и дальше, на Орел.
— Вам всего девятнадцать? — удивилась учительница.
— Двадцатый…
— Все равно молоды для командира роты. А мне вот уже тридцатый, — вздохнув, сказала она. — Так все проходит.
— Командир роты в госпитале. Я — заместитель. И назначили меня заместителем совсем недавно.
— Будете командиром роты. Очень скоро.
Мне хотелось спросить ее о многом, но я не решался. Я не мог до конца освободиться от мысли, что я ученик, а она учительница.
— Я вас совсем заговорила. Вам завтра рано вставать.
Она поднялась и ушла в свою комнату. Оттуда я услышал:
— Спокойной ночи.
Я еще долго не мог уснуть, размышляя над словами Толстого о Тютчеве. Тютчевское ощущение природы, его проникновение в глубины человеческой души, из чего, по словам моей собеседницы, складывалась его лирика, до меня не совсем доходило. Я никак не мог все это связать со своими думами. Из головы не выходили другие, случайно услышанные недавно стихи, которые как набатный колокол звали на смертный бой:
Эти жестокие слова захватывали и полностью владели мною. Они требовали убивать, и для этого мы шли на передовую. И вдруг посреди этого марша, на пути такая лирика, такие мысли… «Пора любви, пора весны…»
Какая великая, неохватная жизнь вокруг!
Мне хотелось, чтобы быстрее наступил рассвет. Я решил попросить у нее книгу стихов Тютчева и прочитать, сколько успею. Уже засыпая, услышал шаги. По комнате двигалось привидение в белой длинной ночной рубашке с распущенными волосами. Она задернула занавеску на открытом окне, потом подошла к моей кровати и запустила длинные тонкие пальцы в мои волосы. Я замер от ее прикосновения, не смея пошевелиться. Мне показалось, а может, и в самом деле от нее шел запах полевых цветов. Постояв немного около меня и вздохнув, она ушла в свою комнату.
Уснул я только на рассвете, а утром, после завтрака, повел роту в поле на тактические занятия.
На следующий день, вечером, рота покидала село. Я зашел в дом за вещмешком и шинелью. Целый день я пробыл в поле на занятиях с ротой, и мне не пришлось читать стихи Тютчева, а просить с собою книгу постеснялся.
Екатерина Андреевна приготовила мои походные пожитки и стояла посреди комнаты.
— До свидания, — протянул я руку.
— Я провожу вас.
Рота выстроилась рядом с домом учительницы и ждала команду.
— Шагом марш!..
На улицу вышли все: старые и малые — проводить нас. Екатерина Андреевна шла вместе со мною по обочине дороги. Шли и другие женщины и дети. Мне хотелось сказать ей что-нибудь доброе, но получалось совсем не то. Я заметил, как она украдкой смахнула слезу.