Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 37)

— Добраться бы до переулка, а там ищи нас днем с огнем… — подбадривал себя Леонид.

Когда мы остановились на углу и, задрав головы, стали читать название переулка, раздался этот негромкий окрик:

— Ваши документы…

Перед нами стоял капитан и за ним два солдата. Я никак не мог понять, откуда они взялись. Мы показали свои удостоверения, отпечатанные на машинке, без фотокарточек. Капитан долго, скептически рассматривал наши узенькие бумажки, но мы молчали. В таких случаях надо проявлять выдержку и терпение, как в бою. Потом он поинтересовался нашими увольнительными. Никаких увольнительных у нас, конечно, не было.

— Где ваша часть? — спросил капитан.

— На колесах, на окружной дороге, — сказал я по возможности спокойно.

Капитан расценил мой ответ как дерзость и предложил следовать в комендатуру. Леонид попытался было уладить дело мирными переговорами, но капитан не пошел ни на какой компромисс.

— Вот и встретился с сестрой, — с сожалением сказал Леонид, да еще тяжело вздохнул, чтобы дошло до капитана, но патрульные пропустили этот вздох мимо ушей.

Нас вели по улице в сторону вокзала чуть ли не под конвоем.

В комендатуре капитан доложил дежурному майору о задержании.

Теперь майор изучал внимательно наши удостоверения. Он пришел к выводу, что такие бумажки может иметь каждый. И к тому же в них не записано оружие, которое было при нас.

— Партизаны, да и только, — рассматривал нас в упор майор. — Появиться в таком виде на улицах столицы… О чем вы думали?

— О встрече с сестрой, конечно, а не с вами, — ответил Леонид.

— Займись с ними строевой, пока мы будем выяснять, — приказал майор капитану.

— Товарищ майор, наш полк, вернее, его остатки действительно на колесах. Неделю назад мы в этих полушубках и валенках ползали по передовой, — не удержался я. — Имейте, как говорится, душу.

— На строевую мы не пойдем. Это издевательство, — отрезал Леонид. — Я еще раз прошу отпустить меня и его к сестре. Я хочу с ней увидеться. Вы это можете понять?

— Могу, но долг службы требует проверить…

— Вы не тех проверяете, товарищ майор.

— Прекратите разговоры. Посмотрите лучше на себя.

— Хотелось бы мне посмотреть на вас, товарищ майор, и на вас, товарищ капитан, на передовой. Приезжайте к нам в полк. Мы как раз нуждаемся в пополнении, — пытался я вразумить майора, хотя и понимал, что документы наши не внушают доверия и вид у нас не столичный.

— Товарищ майор, — робко обратился к нему капитан, — может, одного отпустим к сестре, а этого, задиристого, — показал он на меня, — оставим у нас?

— Как заложника, — кивнул я с вызовом.

— А что? Идея… — сказал майор.

— Один я никуда не пойду, — заявил Леонид.

— Иди, пока отпускают, — посоветовал я ему.

Вообще я старался сдерживаться. Мало ли что мог придумать майор. Я ругал себя за то, что согласился ехать в город, и, кроме того, ожидал выговора от начальника штаба полка за самовольную отлучку, да и эшелон мог уйти в неизвестном направлении.

— Товарищ майор, отпустите нас вдвоем, — упрашивал Леонид.

— У вас нет увольнительных. Кто вы такие? Это не удостоверение, а… Может, вы дезертиры с оружием или агенты немецкие? Недавно мы тут задержали одного и передали в Смерш.

У нас отобрали оружие. После этого Леонида отпустили. Меня перевели в другую комнату. Долго я сидел на потертом диване, потом уснул. Когда меня растолкал Леонид, за окнами было уже темно.

— Пойдем. Вот твое удостоверение и пистолет. Разобрались…

Я хотел было зайти к майору и от души поблагодарить его за службу, но Леонид сказал, что майор и капитан сменились.

Поздно вечером мы возвратились в свою теплушку. В ней было холодно и темно. Кое-кто лежал на нарах, другие разошлись кто куда. Мы нашли свой обед и ужин и принялись за давно остывшие суп и кашу. Леонид тут же достал из кармана пол-литра спирта, который ему дали врачи в поликлинике. Разлили понемногу в кружки.

— Ты меня извини, — сказал Леонид. — Все из-за меня…

— Ладно. Ты много мне налил. Я без воды не могу.

— Суп холодный вместо воды. Давай…

В нос ударил запах, заставивший закрыть глаза. Перекосилось лицо. В голове зашумело. Все неприятности дня как-то сразу отодвинулись на задний план. Леонид тихо рассказывал о том, как встретился с сестрой.

— Обступили меня в белых халатах, а я такой замусоленный в своей овчине, что хоть сквозь пол провались. Одним словом, чувствовал я себя скованно. Сестра поняла. Провела в другую комнату, там я снял полушубок и надел белоснежный халат. После этого можно было отвечать на все вопросы. Одна миловидная врачиха лет тридцати все хотела знать: ходил ли я в атаку и какое при этом испытывал чувство, о чем я думал в самый критический момент. Она смотрела на меня так открыто и так понятно, что я, кажется, краснел и терялся под ее взглядом. А когда я рассказал, как меня, раненного, капитан заманивал в повара и как я готовил завтрак — все пришли в ужас и заспорили о гангрене. Глазастая врачиха тут же предложила осмотреть место ранения, сделать рентгеновские снимки и еще что-то, но я решительно отказался. Из-за разговоров и расспросов я толком и с сестрой не поговорил. Начало темнеть, объяснил, что вынужден торопиться, так как ты в заложниках. Собирались, брат, все ехать на выручку! — Леонид немного захмелел. — Понимаешь, вот врачи говорили о своей работе, а до меня не доходило. Я не воспринимал их занятие серьезным делом. У меня никак не укладывалось в голове, что они сейчас лечат людей от насморка, пломбируют зубы, отпускают какие-то процедуры… Оказывается, и в наше время некоторые люди с насморком идут в поликлинику. Я этого не могу понять!

— Почему?

— У тебя был насморк на передовой?

— Нет.

— У меня тоже. Ты же шел километров двадцать в валенках по раскисшей мартовской дороге!..

— Шел. Но насморка не было. А если бы и потекло из носа, то в медсанбат все равно бы не пошел. Раненые с поля боя не уходят, а то с насморком…

— Знаю. Мы отвыкли с тобою. Может, выпьем еще за тех, кто, истекая кровью, не торопится в госпиталь?

— Хватит.

— Не буду. Да, чуть не забыл, — оживился Леонид. — При прощании Людмила Евгеньевна, та глазастая врачиха, сумела незаметно в мою рукавицу сунуть записочку со своим адресом. Вот возьми, — сказал Леонид. — Отдаю тебе. Напиши ей. Ах, какая она…

— На тебя смотрели, тебе дали, а я тут при чем? Нет уж, товарищ старший лейтенант, пиши сам.

— У меня есть кому писать…

— Ну ладно, время позднее, ложимся. Утром поговорим.

— Может, все же напишешь? Сейчас все пишут. А война спишет, — продолжал уговаривать меня Леонид, подогретый парами спирта. — Могу сообщить некоторые подробности. У нее ангельский голосок, с малиновым звоном, как у колокольчика под дугой. Заслушаешься… Любит цветы. Колокольчики… И сама она, как колокольчик. А прическа такая — не берусь описывать, у меня не хватит слов.

— Спать, спать, спать…

На своем вещмешке, который служил подушкой, что бы в нем ни находилось, я обнаружил письмо. Леонид чиркнул зажигалкой. По каракулям, выведенным на треугольнике, я сразу понял, что письмо от дядьки. Сказал об этом Леониду.

— Это от того, который все советует, как надо воевать?

— От него.

— Подождет со своими советами до утра.

Утром я прочел письмо. Дядька сообщал, что погиб его младший брат, а мой дядя Василий, служивший подводником на Северном флоте. Погиб он еще летом, а извещение пришло только в марте. Это была первая потеря близкого мне человека на войне. Василий был немного старше меня и поэтому запрещал называть себя дядей. Не верилось, что его больше нет, Невольно представлялась картина, как раненый человек тонет в морской пучине. Сколько я ни крепился, но слезы все же выступили на глазах. Леонид спросил:

— Случилось что-нибудь?

Я отдал ему письмо, а сам спрыгнул на подмерзшую у теплушки шершавую ледяную корку и пошел вдоль состава. Кончились вагоны, вокруг ни души. Я шел по шпалам все дальше и дальше от эшелона. Порывистый мартовский ветерок, еще колючий, обдувал слезы на лице. Я их не вытирал, чувствовал их соленый привкус на губах. В душе скопилось, по-видимому, слишком много такого… потому я и не выдержал. Впереди, как в тумане, где-то смыкались две нитки убегающих вдаль рельсов. Мне хотелось, чтобы этот железнодорожный путь был бесконечным, а я бы шел и шел в этот туман.

Далеко от эшелона меня догнал Леонид.

— Тебя искали на дежурство по эшелону, Я за тебя отдежурю. Пойдем. Не расстраивайся. Война…

19

Большое село на Рязанщине, где переформировывался наш стрелковый полк, осталось далеко в тылу. Дивизия, пополненная людьми и вооружением, вошла в состав Степного фронта, и уже несколько дней полки подтягивались ближе к передовой. Мы шли по проселкам Рязанской, Тульской и Орловской областей.

Местность здесь была открытой — не то, что Приильменье с его дремучими лесами. Днем батальоны отсиживались в небольших рощах и балках с мелким кустарником, а ночью переход километров двадцать пять, а то и тридцать.

— Суворовские чудо-богатыри по семьдесят верст давали с полной выкладкой, — любил повторять командир полка, объезжая на своем красивом коне батальоны на марше, — а тут всего ничего — тридцать километров… Если будут отстающие, берите и несите на носилках, но чтобы пришли все.

— Есть!

Солдату с тяжелым грузом на плечах идти трудно. Карабин, противогаз, лопатка, вещмешок, труба, плита или двунога от миномета — такая выкладка. Трудно еще и потому, что солдат не знает, сколько идти, куда он идет и что его ожидает впереди. Чаще всего не отдых, а рытье огневых позиций в полный профиль и караул. Но долг солдата идти, не отставать, не растерять снаряжение, строго соблюдать маскировку и самое главное — быть готовым в любую минуту к бою. Все, что несет он на себе, прижимает его к земле, а солдат должен идти без остановки, пока не будет команды на привал. Ко всему этому ночью на марше тянет в сон. Особенно к утру. И солдаты умудряются спать на ходу.