Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 23)

Нередко эта пустая деревня подвергалась обстрелу, но наша хата, как в заколдованном кругу, оставалась всегда целой и невредимой. На соседних участках вспыхивали жестокие бои, а у нас было сносно. В окопах солдаты сходились на том, что немец готовится нас обойти, а здесь в лоб не решается идти потому, что мешает речка с крутыми берегами.

В роте тяжело переживали сообщения о продвижении немцев на Дону, к Волге. Сводки Совинформбюро встречали молчаливо, ненависть к оккупантам достигла предела. Подолгу и также молчаливо курили бойцы крепкую махорку.

— Пришел приказ, — в один из этих дней сказал мне командир роты. — Пойдем со мною. Услышишь такой приказ, какого еще не было и больше никогда не будет. Вспоминают знаменитый петровский приказ перед полтавским сражением, но и этот за всю войну — особенный и навсегда останется в истории! Исторический приказ!

Я верил и не верил командиру роты. А он шел и повторял про себя:

— Какой приказ, какой приказ! Давно был нужен. Вот это приказ… Всем приказам приказ.

В землянке и прилегающей траншее собрался первый взвод. День выдался мягкий, солнечный. Не хотелось заходить в землянку. В узкой траншее бойцы с винтовками плотно стеснились вокруг командира роты.

— «Приказ наркома обороны номер 227», — читал вполголоса старший лейтенант. Временами перестрелка заглушала его слова, и он повторял прочитанное, а при паузах всматривался в лица бойцов, таких разных по возрасту, по своим довоенным занятиям, по своему характеру. Но, слушая слова грозного приказа, для каждого из них одинаково звучало его требование:

«Пора кончать отступление. Ни шагу назад! Таким должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляясь за каждый клочок советской земли, и отстаивать его до последней возможности».

— Какие есть вопросы ко мне? — спросил командир роты притихший взвод.

Мы все молчали, пораженные прямотой и суровостью приказа.

— Все ли ясно? — опять спросил старший лейтенант.

— Ясно, ясно, — послышалось с разных сторон.

— Кто хочет сказать?

— А чего говорить? Ясно, что надо стоять насмерть! Хватит нам отступать. Как сказано в приказе: «Ни шагу назад!» Яснее не скажешь, — говорил старший сержант, помкомвзвода. Он заверил командира роты, что взвод не подведет и приказ наркома выполнит.

Командир роты добавил, что надо бить врага наверняка и уничтожать его на каждом шагу, понять всю опасность, которая нависла над страной.

Он встал, сделал паузу и закончил свою краткую речь словами:

— Я доложу командованию, что мы выполним приказ Родины: «Ни шагу назад!»

В ответ взвод не совсем дружно и громко, но искренне вслед за командиром взвода заверил:

— Клянемся!

Старший лейтенант пожал руку командиру взвода и со своим связным пошел по траншее во второй взвод. Мы остались вдвоем с командиром взвода, с которым у меня еще раньше установились дружеские отношения. Он был лишь года на два старше меня. Мы стояли с ним у входа в землянку. Он срывал с нависших кустов спелую малину и бросал в рот.

— Не жизнь, а малина, — сказал взводный. — Пойдем ко мне, я тебя угощу малиной. Целое ведро насобирали!

Мы уселись у ведра в землянке, где только что слушали приказ.

— Больше отступать не будем, — уверенно сказал командир взвода и посмотрел мне в глаза. — А это значит: стоять насмерть и истреблять всех арийцев на нашей земле, хотя они и сверхчеловеки.

Я хотел ответить (приказ очень взволновал нас), но тут на пороге землянки появился связной командира роты и объявил, что меня вызывают в штаб полка, просил подождать старшего лейтенанта в «штабной хижине». Так связной именовал хату, в которой размещался командир роты.

— Не знаешь, кому я там понадобился? — спросил я у связного.

— Как говорит наш старшина, «знаю все в масштабе роты». А старшина наш — гений в масштабе роты, — подмигнул связной. — Мне тоже выше не положено и не дано, как говорится! Вот когда буду адъютантом у командира полка, тогда…

Распрощавшись с командиром взвода, я направился сначала в «штабную хижину». Ротный писарь подтвердил, что был звонок к ним из штаба полка. Я ломал себе голову по поводу необычного звонка и ничего не мог придумать, что же он мог для меня значить. Собрал уже свой вещмешок, инструмент и поджидал командира роты.

— Собрался? Поедешь на учебу, — объявил мне командир роты. — Звонил мне полковой писарь Рыбальченко и просил отправить тебя побыстрее. Приказ командира полка. Тут уж надо выполнять, хотя я и хотел бы еще месячишко придержать тебя.

Старший лейтенант развязал свой вещмешок и достал оттуда хлопчатобумажный белый свитер.

— Возьми. На память.

Я удивился и не знал, что ему сказать. Никак не ожидал такого доброжелательства. У меня даже слезы навернулись на глаза.

— Товарищ старший лейтенант, большое спасибо, но мне неудобно брать. Он вам самому пригодится.

— Дают — бери. Знаешь?

Командир роты едва ли не силой сунул свитер мне в руки. После этого я уже не мог отказываться.

— Учись и не забывай стрелковую! — грустно воскликнул он.

— Я тоже не отказался бы побывать на учебе, — не удержался связной.

Я обещал старшему лейтенанту вернуться в полк. Он крепко пожал мне на прощание руку.

По дороге в штаб полка вспомнил давнишнюю беседу с Рыбальченко, в которой он предложил поехать на учебу. Я тогда не возражал, если меня отпустит Сушко. Видимо, он все же дал согласие.

На следующий день нас, пять человек, построил Рыбальченко на лесной поляне у шалашей штаба полка. Помощник начальника штаба осмотрел каждого из нас в новом обмундировании и доложил командиру полка, майору, сменившему недавно подполковника. Я видел его впервые. Майор напутствовал нас хорошо учиться, не подвести полк, который в такое трудное время, когда каждый человек на передовой на счету, направлял нас на учебу в тыл. И просил обязательно возвращаться в полк. Он каждому пожал руку и приказал сразу же отправить нас на попутных машинах в тыл дивизии.

Неожиданный обстрел заставил нас некоторое время посидеть в щелях у штабных шалашей. Все мы были сверстниками, у всех было среднее образование и почти годичная обстрелянность на фронте.

По пути в тыл я забежал в мастерскую полка, надеясь увидеть там Петра и распрощаться с ним, но он с утра ушел в батальон и не возвращался. Ждать было некогда. Я попросил передать Петру, что заходил и очень жалею, что не застал его. Обо всем обещал написать. С Петром меня связывала настолько крепкая дружба, что я с трудом удерживал слезы.

Я не знал тогда, что больше уже никогда не увижу его. Петр Сидоренко пропал без вести. Долго и упорно я искал его следы, но они навсегда затерялись в одном ничем не приметном бою. Такие бои ежедневно и ежечасно вспыхивали и угасали на огромном фронте, о них ничего не говорили, они проходили там, где было затишье, где ничего существенного не происходило…

На попутной машине мы доехали до тыла дивизии, а оттуда пешком направились к ближайшей железнодорожной станции. В деревне Свапуще сели на крохотный пароходик и поплыли по Селигеру в Осташков. После непрерывного фронтового грохота тихая озерная гладь с дальними берегами, на которых виднелся темный лес, показалась нам сказочным раем. Я посмотрел на моих попутчиков. Все они были заворожены тишиной озера, кругами на его зеркальной глади от всплесков рыбы и совсем мирным рокотом машины. Кроме нас, в город плыли деревенские женщины с корзинами, мы смотрели на них, и нам хотелось, чтобы наше неожиданное путешествие продолжалось без конца. Над головой голубело чистое небо и отражалось в воде. Легкий бархатный ветерок ласкал наши обветренные лица. Давно мы не испытывали такого блаженства.

От разбитого Осташкова на товарняке добрались до пункта назначения. На станции, у дома железнодорожника, мы выпрыгнули из вагона, подтянули ремни, заправились, осмотрелись. На ступеньках деревянного дома сидела худенькая девочка в ситцевом платьице с куклой в руках. Я остановился напротив нее. Мне хотелось подойти к ней и погладить по головке. Девочка смотрела на меня из-под ладошки прищуренными на солнце глазами и, наверное, не догадывалась о моих чувствах и намерениях.

Лошадь, впряженная в телегу, но с отпущенным чересседельником, паслась в курчавой траве, у сарая копались куры, а по небу в тишине незаметно проплывали легкие, прозрачные облака. Даже в покосившемся старом деревянном заборе я увидел продолжение той жизни, которую год назад оборвала война.

12

Нашу «фронтовую академию», именовавшуюся Курсами младших лейтенантов, мы нашли на краю города за высокой монастырской стеной. Кругом было неровное поле, заросшее редким кустарником. Здесь нам предстояло в течение нескольких месяцев научиться управлять в бою огневым взводом и батареей, постигнуть все премудрости военного искусства, которые нужны на войне. После короткого собеседования меня и Леонида, моего однополчанина, зачислили в учебную батарею артиллерийского дивизиона, которая готовила минометчиков. Остальные были направлены в роты, готовившие командиров стрелковых и пулеметных взводов и рот.

Потянулись дни напряженной учебы. В классах и в поле, днем и ночью нас учили в совершенстве знавшие свой предмет преподаватели курсов. Пришлось вспоминать математику и геометрию для того, чтобы овладеть управлением огнем с закрытых позиций с помощью приборов, а не на глазок, в самых неожиданных положениях батареи и цели. Многие из нас мельком слышали о баллистике, буссоли, прицелах, оптических приборах, подготовке данных для стрельбы из такого грозного оружия, как 120-миллиметровый миномет. Преподаватели научили нас в короткий срок управлять минометной батареей и проверили не раз на практике наше умение, когда мы сами как командиры занимали место у буссоли и прицела, и вели огонь без всяких скидок на учебу.