Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 25)

На посту время тянется ужасно медленно. Какие только мысли не приходят в голову! Только они отвлекают от ожидания смены. Уже в который раз я перебирал в голове каждую строку письма из глубокого тыла от своей знакомой девушки. Мы с ней учились в разных школах, а жили в одном доме. Я на первом этаже, она — на третьем. Встречались каждый день по нескольку раз во дворе, но она писала мне записки, которые приносил ее младший брат. Вместе с ней мы ходили в кино, гуляли по улице, однажды даже в дождь, молчали. В письме она писала, что эвакуировалась с семьей, работает секретарем в сельском Совете на Алтае. Робкие ее намеки а воспоминания бередили мне душу в прифронтовом лесу. Оба мы после первого года войны неожиданно стали взрослыми.

Для сдачи экзаменов нас возвратили из прифронтового леса в город с петровскими каналами, где начинали учебу на курсах. Наступил декабрьский день, когда построили дивизион и зачитали приказ командующего войсками фронта о присвоении нам звания младшего лейтенанта.

— Товарищ старшина, — сказал перед строем командир дивизиона, — вручить командному составу знаки отличия!

Старшина обходил строй с мешочком, похожим на кисет, и каждому вручал по два зеленых кубика.

Вечером мы шли в городской театр на концерт. Фронтовая бригада очень старалась. Мы дружно аплодировали исполнителям «Синего платочка», «Вечера на рейде», сцен из оперетт и тем, кто читал фронтовые стихи молодых поэтов, служивших в редакциях газет нашего фронта.

На следующий день мы уезжали на фронт. В новых полушубках, строем шли по городу на станцию. Впереди гремел оркестр. В тупике нас ожидали теплушки. Они были раскрыты настежь, и в них гулял ветерок, разметая по полу и нарам снежную пыль. Чугунные печки безжизненно стояли посреди вагона. Оркестр все еще играл марш, а мы уже обживали промерзшие насквозь вагоны. Около вагонов стояли наши командиры, преподаватели. Они ждали отправления эшелона. Мы возвращались на фронт в свои армии, как домой после отпуска.

— Ждем вас в Берлине, — кричал из вагона Леонид преподавателю, военному инженеру.

В ответ тот погрозил ему дружелюбно пальцем. Мы все полюбили этого высокого, стройного подполковника за глубокие знания и высокую интеллигентность, достойную военного инженера. На последнем занятии в лесу он напомнил нам о давнишнем споре между инженерами и артиллеристами.

— Инженеры всегда стремились построить сооружения так, чтобы их не разбили артиллеристы, а артиллеристы стремятся к тому, чтобы разбить все то, что строят инженеры, Не забывайте об этом. Всего вам доброго. Встретимся в Берлине за чашкой чая!

Заскрипели вагоны, поезд медленно удалялся от городка, где мы пробыли почти четыре месяца войны. За это время пришел праздник и на нашу улицу — под Сталинградом нашими войсками добивалась окруженная группировка гитлеровцев.

Как только уплыли в зимнюю даль последние дома городка и все расселись на нарах, в теплушке выявился рассказчик, заставивший замолчать самых искусных острословов, состязавшихся наперебой под гогот всего вагона. Все притихли. Никто не смел нарушить тишину. Учитель литературы пересказывал «Мартина Идена» Джека Лондона. Меня поразило не только мастерство рассказчика, но и его удивительная память. Он помнил мельчайшие эпизоды из жизни героя и передавал их спокойным бархатистым голосом, без запинок и лишних слов-сорняков, словно он не пересказывал, а читал страницу за страницей.

Когда он закончил, его стали просить рассказать еще что-нибудь. Он не отказывался. И каждый из тех, кому довелось ехать в нашем вагоне, стал как будто богаче мыслями и представлениями о жизни, о добре и зле.

Поезд остановился в сумерках в Осташкове. Мы выпрыгивали из вагонов прямо в пургу. Ветер обжигал лицо. Кругом было пусто. Ни одного строения. Все разбито и сожжено. Начальник станции ютился где-то в землянке. Только наш эшелон на снегу напоминал о существовании железнодорожной станции. Уйдет отсюда поезд, и останется голое место, занесенное снегом.

Наш путь лежал в штаб армии. Там нас должны распределить по дивизиям. Прошли километров пятнадцать. Пурга усиливалась. Идти становилось все труднее. Все чаще приходилось поворачиваться спиной к ветру, чтобы перевести дух. Группа из нашей армии растянулась — одни ушли вперед, другие отстали. Мы — пятеро младших лейтенантов — находились где-то в середине. Дорогу толком никто не знал, и спросить было не у кого. Решили заночевать в деревне, которая лежала на нашем пути. Деревня оказалась мертвой. Тоскливо смотрели на нас черными проемами окон пустые рубленые избы. Вокруг них бесновалась пурга, в трубах завывала вьюга — и ни одного живого огонька! Мы уже обследовали несколько домов. Все они оказались непригодными для ночлега. В одних — разбиты окна, в других — сорваны двери и крыши, а в третьих уже хозяйничали однополчане, опередившие нас. Наконец, мы нашли дом, в котором можно переночевать. Дверь в нем была настежь распахнутой, висела на одной петле, и в сенях лежал снег. Но после осмотра сошлись на том, что ее можно общими усилиями приладить. Окна целые, а посреди избы возвышалась огромная печка, наверное перекочевавшая сюда из русских сказок. В избе одиноко стоял крепкий стол, надолго сработанный деревенским плотником. Сначала мы хотели пустить его на дрова, а потом рассудили, что стол лучше не предавать огню, пригодится. Печку мы набили длинными жердями и досками, которые отыскали в сарае. Я отправился за водой с котелком. Мне хотелось непременно найти колодец, а еще бы лучше зачерпнуть студеной чистой воды из криницы, а не добывать ее из снега. Долго я бродил, но так поблизости не нашел колодца. Возвратился с котелком, набитым снегом. В печке гудело и клокотало. Пламя то и дело выплескивалось из печки под потолок и дымило. Такому огню могли бы позавидовать даже доменщики. И все же в избе было холодно. Печка нагревалась очень медленно. Промерзшие стены стали отпотевать. Изба наполнялась тяжелой испариной. На полу было холодно. За ужином из запасов сухого пайка решили расположиться на печке.

— Не поместимся все, — усомнился я.

— Что ты, мы все уже вымерили! — засмеялся Федя Морчун. — Это же не печка, а целый аэродром. У хозяина была, наверное, широкая натура. Зерно тут сушил, старые кости отогревал…

— Где-то он теперь, раб божий, коротает время? — рассуждал Тихонравов. — А мы на его печке греемся, товарищи офицеры. Набирайте побольше тепла в рукава. Когда еще придется испытать чисто русское блаженство — полежать на горячей печке и с ее высоты окинуть весь мир? В лесу у костра не раз вспомним эту печку.

— Завтра к вечеру уже, наверное, будем вспоминать, — сказал Леонид. — Спешим туда, а не обратно. Заметьте это, товарищи офицеры.

— А что здесь особенного? — вмешался Федя Морчун. — Ну, спешим…

— Ты же только вчера из академии. Слушал лекции о характере войны, постоянно действующих факторах, справедливых и несправедливых войнах, — продолжал Леонид. — Надо спешить, товарищ младший лейтенант Морчун, потому что наше дело правое! Почитай Ремарка. У него солдаты, наши сверстники, не знали, за что воюют. А перед нами такой вопрос не стоит. Мы спешим на фронт.

— Открыл Америку… Кому это не ясно? Война — Отечественная… Этим все сказано, — пробурчал Тихонравов.

— Понимаю, что печка располагает к размышлениям. Но давайте спать, — предложил я. — Раз спешим, значит, надо выступать пораньше.

Печка стала уже теплой, и мы сразу уснули. Не знаю, как долго и крепко спали, но проснулись все одновременно и дружно соскочили на пол. Кирпичи стали горячими, оставаться на печи было невозможно. На полу по-прежнему было прохладно, а до утра далеко.

— Что будем делать? — спросил Федя.

Он объявил аврал — застлать печку досками и продолжать ночлег. Горячо взялись за работу и снова растянулись на своих местах.

Когда мы встали, позавтракали и распрощались с приютившим нас домом, оказалось, что все наши коллеги уже ушли из деревни. Мы тоже торопились по утреннему морозцу.

— Что я вам говорил? — спросил всех Леонид. — Спешим…

13

В штабе дивизии нас задержали недолго. Из землянки вышел офицер в меховой безрукавке, поздравил нас с возвращением в родную дивизию и объявил, что мы по распределению назначены в стрелковый полк. Найти этот полк в лесу, где просеки забиты людьми и техникой многочисленных частей, было почти невозможно. Но штабной офицер дал нам примерное направление, по которому следовало идти.

Как бы там ни было, а назначение лежало в кармане. Последний переход — километров пять до штаба — петляли мы вдвоем с Тихонравовым по лесным просекам. Передний край с каждым шагом сильней и сильней давал о себе знать и становился ближе, судя по тому, что все отчетливее доносилась ружейная пальба, все чаще виднелись на снегу свежие воронки, все больше попадалось иссеченных осколками деревьев. Наконец мы оказались на просеке с таким оживленным движением автомашин, саней, тягачей, что нам пришлось свернуть на обочину и пробираться по глубокому снегу. Все говорило о том, что на этом участке готовится крупное наступление.

— Вовремя прибыли, — сказал мой напарник, младший лейтенант Тихонравов. — Без нас, наверное, не хотели начинать. Посмотрим, каков будет прием.