Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 24)

Но прежде чем допустить к стрельбам, подполковник Мальцев усаживал взвод курсантов перед собой на колени, вооружал всех биноклями и начинал арттренаж — тренировку на траве. Длинной указкой показывал цель, которую нужно было запомнить, подготовить расчеты для стрельбы, выдать команды на огневые позиции. Подполковник не терпел никаких отклонений от уставных команд и правил ведения огня. И только если все шло так, как этого требовали наставления, разрешал произнести: «Огонь!»

Иногда он отменял наши команды и выговаривал:

— Если хочешь командовать взводом, бей в цель, а не мимо.

Подполковник обозначал указкой место разрыва на траве. Его надо было мгновенно засечь, измерить отклонение от цели и выдать коррективы на батарею. Часами мы просиживали на таких тренировках на коленях. Подполковник редко разрешал пользоваться карандашом и бумагой для расчетов, а они казались не такими уж простыми.

Командир нашей учебной батареи, капитан Самсоненко, старый кавалерист, не расстававшийся со шпорами, утверждал, что командиром стать нельзя, не полюбив строевую подготовку. И он делал все от него зависящее, чтобы привить нам эту любовь, даже при форсированном стокилометровом марше курсов в район Валдая. Там, как потом мы узнали, предполагалось наступление немцев. Резервов, наверное, у командующего фронтом было мало, поэтому он решил направить туда курсантов.

С наступлением темноты наша длинная колонна вытягивалась на дороге и всю ночь шла в направлении Валдая с минометами и пулеметами на плечах, а днем в лесу не прекращалась учеба по расписанию, как в стенах учебного заведения. Правда, лекции мы слушали, сидя на траве, в не совсем удобном положении, и большей частью по огневой подготовке и тактике.

Комбат Самсоненко на вечерней поверке (которые он любил проводить лично, находя в них великое удовольствие) уже в который раз разбирал чрезвычайное происшествие в батарее, случившееся во время последнего перехода. Курсант Качанов, длинный и нескладный, с такими же длинными, как и он сам, руками, потерял саперную лопату. Весь дивизион и курсы знали об этом происшествии. Качанов не успевал оправдываться. При выходе из строя он неправильно, не по-уставному, сделал поворот. Самсоненко объявил ему замечание и приказал стать в строй и снова повторить выход. Качанову было обидно. Он с явным нежеланием, замедленным шагом встал в строй и снова вышел, повернувшись лицом к строю.

— Плохо, — констатировал комбат.

— Я же не какой-нибудь виртуоз, — проронил Качанов.

— Прекратить разговоры.

— Есть.

— Вас судить надо, — пригрозил ему комбат. — Ви потеряли боевое снаряжение, которое вручила вам Родина. (У него «ы» всегда звучало, как «и»).

— Ну не нарочно же я это сделал, товарищ капитан, — несмело оправдывался Качанов.

— Отставить разговоры. Ви без пяти минут командир и должны будете воспитывать своих бойцов беречь военное имущество.

Командир батареи долго еще распекал Качанова за его расхлябанность, а заодно припомнил всем тем, кто в последнее время допускал какое-либо нарушение дисциплины.

— Курсант Гаевой, — вдруг обратился комбат и ко мне, — ви знаете, что не положено под гимнастеркой носить свитер? Это не принято в армии.

Леонид, стоявший со мною рядом, шепотом посоветовал молчать. Я послушал его и смолчал. Самсоненко приказал сдать свитер старшине батареи. Пришлось мне расстаться с подарком.

В Валдае батарея разместилась в школе на окраине города. Обстановка на фронте, видимо, изменилась и не вызывала особой тревоги, так как уже несколько дней мы занимались в школьных классах, ходили строем в столовую в городе, и только с песней. Батарея очень дружно поддерживала своего запевалу. Капитан Самсоненко торжествовал, слушая, как мы забивали голосами другую батарею, следовавшую за нами. Получалось что-то вроде состязания — кто кого перекричит.

На очередной вечерней поверке комбат похвалил нас за пение, а потом красочно рассказал о ночных похождениях Леонида.

— Представьте себе: курсант крадется в темноте по полю, но не к немецким окопам, скажем — за языком, а за чем, ви думаете?.. За редькой. Где? На каком поле? На колхозном. Это смахивает на воровство.

В строю послышались смешки, воодушевившие Самсоненко.

— Старшина, покажи.

Старшина достал из вещмешка и показал редьку.

— Что это такое?

— Брюква, — кто-то ответил из строя.

— Не брюква, а редька. Курсант Куренков, два шага вперед.

Леонид вышел из строя уверенно, без тени смущения. На его широкой груди висела медаль «За отвагу». Во всем взводе медаль «За отвагу» была только у него, а в батарее при этом было всего трое награжденных. Кроме того, он числился успевающим курсантом, отлично знавшим математику. Задачи по подготовке данных для стрельбы он решал без карандаша в уме и быстрее всех в батарее. Об этом знал весь дивизион. Все это ставило комбата отчасти в сложное положение. Леонид не отрицал, что любит редьку с солью и две ночи подряд ходил на поле, где ее много осталось неубранной. Он приносил редьку в сумке из-под противогаза и угощал курсантов. Старшина каким-то образом обнаружил в сумке у него вместо противогаза редьку и доложил об этом комбату. Противогаз целый и невредимый лежал в вещмешке Леонида.

— Ви лучший курсант дивизиона, без пяти минут командир, — выговаривал комбат, — а выбросили противогаз из сумки и набили ее редькой. Как это понимать, товарищ курсант?

Леонида трудно было вывести из равновесия. Он всегда предпочитал молчать, так как капитан Самсоненко не терпел никаких возражений и наказывал за пререкание.

— Я вас спрашиваю, товарищ курсант.

После таких слов Леониду пришлось ответить.

— Организму нужны витамины, товарищ капитан. В нашей пище, как вам известно, их не хватает. У меня десны кровоточат. Решил сначала на себе испробовать, а потом посоветовать всей батарее. Таким образом, я все это делал с единственной целью, чтобы остаться в строю. Другого объяснения у меня нет. Готов понести любое наказание.

Капитан еще немного для вида пожурил Леонида и разрешил ему стать в строй. А старшине приказал в организованном порядке и обязательно с разрешения колхозного председателя заготовить на всю батарею редьки и давать в обед.

Темной осенней ночью мы оставили Валдай. Моросил мелкий дождик. Раскисшая дорога привела нас в лес. Потянуло болотом, доносилась далекая канонада. Для всех стало ясно, что идем мы к линии фронта.

— Направляемся для прохождения практики, — острили шутники. — Экзамены будем сдавать на передовой.

Мы разместились в заброшенных, сырых, но добротных землянках в глухом лесу, в окружении болот. Не так давно, судя по всему, отсюда ушла какая-то часть, оставив в землянках кучи махорки и писем. Курильщики накинулись на махорку, но уже через некоторое время разочаровались, попробовав ее на вкус.

— Солома соломой! — заключил Леонид и бросил свернутую козью ножку.

Пока курсанты пробовали махорку, я поднял несколько треугольников и прочитал на них адреса. Лучше было не читать. Я решительно запротестовал, когда увидел, что любопытные развертывают треугольники и читают на листах из ученических тетрадей, а то и на газете, письма от жен, матерей и детишек. Все, что было написано в этих письмах, принадлежало им и тем, кому они адресованы. Только они могли понять и уловить в коротких строках все то, что их связывало, что они хотели сказать, о чем умолчать, что следовало читать между строк. В письмах было столько слез и горя, проклятий войне и надежд на то, что война обойдет стороной каждого получателя, что читать их постороннему было бы просто кощунством.

Где находились те, кому написаны эти письма, никто из нас не знал. Многих наверняка уже не было в живых. Письма лежали давно. Они потемнели, пожелтели, подмокли от слез и от сырости в землянке. Я поговорил со взводным, и на другой день мы их сожгли на костре. Ветерок подхватывал тонкую, с переливами хрупкую пленку, на которой виднелись кое-какие следы карандаша или чернил, и рассеивал ее в редкой пожелтевшей траве среди высоких сосен. На душе у меня после этого стало как после похорон.

Гром орудийных раскатов доносился до леса, врывался в землянки, напоминал нам, что мы совсем рядом с передовой и в любое время надо быть готовым занять места в окопах, залитых водою. А пока, как положено в учебном заведении, — занятия по расписанию, самоподготовка, вечерняя поверка на лесной просеке и отбой в установленное распорядком время.

В ночь я заступил на пост в самом дальнем углу нашего лагеря, где были сложены боеприпасы. От землянок туда вела длинная просека, прорубленная нашими предшественниками. Тихо шумели сосны. Далеко, как в надвигающуюся грозу, громыхала артиллерия. Я все время прислушивался к шорохам в темноте. До меня донесся вдруг тихий женский голос, за ним раздался и мужской.

— Стой, кто идет? — окликнул я приближавшихся.

— Свои, свои… Трубчевск, — послышался из темноты голос Ершакова, командира взвода, назвавшего пароль.

Он подошел ко мне поближе и спросил вполголоса:

— Все в порядке?

— Да.

Вместе с ним передо мною стояла санинструктор дивизиона — Зина. Она была единственной женщиной в нашем расположении. Всем она казалось необыкновенной красавицей в короткой облегающей юбке и аккуратных сапогах. Все курсанты втайне завидовали тем, с кем она разговаривала. К нашему брату она относилась свысока и не замечала нас. Из-за нее, как во времена мушкетеров, шла скрытая борьба между командиром взвода лейтенантом Ершаковым и Самсоненко. Об этом прямо поговаривали в дивизионе. Зина предпочла лирически настроенного Ершакова, влюбленного в свою довоенную профессию лесничего. Деваться им было некуда, вот они ходили по лесной просеке, как по парку, заодно проверяя посты. Когда они ушли, я снова остался наедине с темнотой в лесу.