Григорий Василенко – Бои местного значения (страница 22)

— Утром разорвалась неподалеку мина, напарник сразу свалился. Что-то заело после этого…

— До этого все было нормально?

— Стрелял…

— Вмятина. Вмятина от осколка, видишь? Она почти незаметна, но препятствует свободному опусканию замка, — высказал я свои предположения Петру. Он согласился. Для проверки мы опять разобрали пулемет и проверили линейкой место, где предполагали вмятину. Она сразу обнаружилась, как только приложили линейку к гладкой поверхности, в том месте, где перемещался замок.

Уже в темноте я пошел к командиру роты и доложил, что пулемет исправить невозможно. Его надо заменить.

— Я так и знал, — сказал он недовольным тоном. — Не отпущу, пока не исправите. Докладывайте командиру полка. Делайте, что хотите, но пулемет должен стрелять как пулемет, а не как винтовка.

Он подозревал нас в неопытности. Скептически относился к нашему мастерству, не зная, что нами возвращено в строй много ручных и станковых пулеметов, подобранных на поле боя, с самыми замысловатыми неисправностями.

— Ну, если вы не доверяете нам, звоните командиру полка и докладывайте, что мы не в состоянии в окопе отремонтировать пулемет с таким дефектом. Его на завод надо, а вы хотите в окопе.

— Сами звоните. Вы не можете исправить, вы и докладывайте.

Я пошел за баню в окоп и оттуда позвонил начальнику штаба полка. Объяснил, почему не работает пулемет, и сказал, что его надо заменить. Другого выхода нет. Начальник штаба согласился с заменой, приказав это сделать до утра. Я опять позвонил в штаб и попросил передать об этом Кравчуку. Сами мы решили с Петром остаться в окопе до тех пор, пока не принесут пулемет для замены. Доложили об этом командиру роты. Он одобрил наше решение. Ночью мы отнесли неисправный пулемет за баню и там оставили его в воронке, а сами вернулись в окоп. Связной командира роты вооружил нас на ночь еще одним автоматом.

Прохладная темная ночь насквозь простреливалась трассирующими пулями из-за речки. У меня мерзла спина, хотелось как-то согреться, но узкий окоп позволял только топтаться на месте. С противоположной стороны речки то и дело взлетали ослепительные ракеты. При их свете и в темноте я всматривался до боли в глазах в речку, нейтральное поле, прислушивался к каждому шороху, стрелял из автомата короткими очередями в непроглядную темь. Веселее становилось на душе, когда кто-то из наших стрелков поддерживал меня винтовочными выстрелами. Значит, там тоже не спят.

Петр сидел на дне окопа, у моих ног, прислонившись спиной к стенке. Его, как видно, одолевал сон. За ним согнулся в три погибели пулеметчик. Я на него посматривал при свете ракет и видел, что он не спал, хотя мы договорились с Петром нести караул вдвоем, чтобы он отдохнул. Не мог он, видимо, уснуть сразу после похорон, а может, его тревожили какие-то другие думы, боровшиеся со сном. У меня тоже не выходили из головы похороны.

— Помогите мне, хлопцы, — обратился он к нам, когда стемнело. Пулеметчик разостлал плащ-палатку. Мы положили на нее убитого. Потом он спрыгнул в узкую щель и помог нам с Петром опустить тело на дно окопа. Там он положил под голову напарника его вещмешок со всем содержимым, прикрыл лицо пилоткой и завернул края плащ-палатки. Мы подали ему руки, и он вылез из окопа. Бросить первыми землю мы не решались — ждали, что он скажет. А он упорно молчал. Молча взял из моих рук лопату и с каким-то злобным усердием принялся засыпать могилу. Слышно было, как сухие комки с шорохом посыпались на плащ-палатку.

— Дай, батя, лопату, — сказал я ему.

Он так же молча отдал ее мне, а сам ушел в темноту, и его не видно было, пока мы с Петром засыпали могилу, без слов, без слез и музыки. И больше вслух не вспоминали о похоронах. Мысли наши были заняты пулеметом, который должен быть в роте и установлен рядом с могилой. Едва заметный холмик ее я видел справа от нашего окопа при вспышке ракеты, заливавшей прилегающий луг, траву, кусты тем неестественным мертвым светом, которым было окрашено совсем недавно лицо только что похороненного пулеметчика. Оно вставало передо мной каждый раз, пока висела ракета, и от этого видения я никак не мог избавиться. Как только искры касались густых зарослей осоки у реки, наступала кромешная темнота. Все исчезало.

Меня сменил Петр. Я занял его место, прислонившись спиной к нагретой им стенке. На рассвете, когда только начало вокруг сереть, меня разбудил Петр.

— Над речкой густой туман, — показывал он мне, хотя еще трудно было различить его в серой утренней мгле. — Успеем обернуться.

Пулеметчик занял место в окопе, а мы, взвалив за баней на себя части подбитого пулемета, отправились в тыл.

— Куда собрались? — спросил командир роты.

— Пока туман, принесем пулемет.

— Если будете так нести, как ваш начальник, то не дождаться мне вас.

— Может, заблудились в темноте? — сказал Петр.

— Ладно, идите, только с условием: одна нога там — другая здесь. Иначе командиру полка доложу.

Я заверил командира роты, что не подведем.

— Дуйте, — накинул он на себя плащ-палатку, считая разговор законченным.

Мы торопились. Надо было успеть, пока не рассеялся туман, принести исправный пулемет и поставить его на место.

В расположении Кравчука не нашли. Он ушел с наступлением темноты к нам на помощь, прихватив с собою для роты ручной пулемет. Петр взвалил на себя станок, а я станину, и мы снова отправились в роту по уже известному нам пути. Передачу пулемета завершили длинной очередью, за что командир роты обвинил нас в мальчишестве.

Возвращались, когда уже рассвело. По дороге гадали, куда мог деться Кравчук. Рассчитывали все же где-нибудь встретить его.

Я доложил командиру полка о выполнении приказания.

— Молодцы! — услышали мы его похвалу.

То была для нас высшая награда. Мы готовы были выполнить любой его приказ.

Кравчук так и не вернулся. Спустя время до нас доходили разговоры, что его кто-то видел на рассвете. И будто бы он пытался отогнать в тыл корову, которая, несмотря ни на что, паслась на огородах сожженной деревни. Но фактически никто ничего не знал.

Мы с Петром переживали по-своему исчезновение Кравчука и не теряли надежды на то, что он вернется. Слишком мы привыкли к нему, и нам он уже казался близким человеком.

Недели через три пришел новый начальник мастерской. Нас оставалось всего четверо. При последней чистке тылов в стрелковую роту перевели дядю Васю. Но через неделю его тяжело ранило, и след его потерялся.

11

Уже больше месяца я находился в стрелковой роте, которая занимала оборону вдоль крутого склона над речкой с мутной, коричневой водой. Наши траншеи извивались среди густых зарослей малинника, кое-где спускались к самой воде. По траншеям можно было пройти всю оборону, не выходя на поверхность и не показываясь ни на секунду немцам. На участке в это время установилось затишье, но с той и с другой стороны усиленно охотились снайперы. От них нас защищали не только глубокие траншеи, но и хорошая естественная маскировка. Мне приходилось ежедневно бывать то в одном, то в другом конце растянутой обороны. Числился я прикомандированным к роте для поддержания в исправности вооружения. С этой задачей не так уж трудно было справиться. За месяц я изучил назубок каждую винтовку и пулемет, каждый диск к ручному пулемету. Потом выяснилось, что командир роты старший лейтенант Юрченко преследовал и другую цель, когда просил прикомандировать меня к роте. Он вменил мне в обязанности еще и проводить занятия с прибывающим пополнением по изучению оружия, особенно автоматического. Мне нравился коренастый, добродушный старший лейтенант. Я даже досадовал немного, что в нем мало военного, слишком он покладист и сговорчив.

Первые занятия с новичками из пополнения, которые раньше не служили в армии, командир роты открыл сам. Он достал из полевой сумки потертую газету и сказал:

— Вот послушайте, что говорится в приказе наркома обороны и почему мы это дело затеваем: «Рядовым бойцам — изучить винтовку в совершенстве, стать мастерами своего оружия, бить врага без промаха, как бьют его наши славные снайперы, истребляя немецких оккупантов!»

Командира слушали со вниманием. Он сложил газету, засунул ее в полевую сумку и продолжал:

— Нарком в первомайском приказе обязывает изучить винтовку. Не часто такое бывает! — Старший лейтенант поднял многозначительно вверх палец. — Приказ наркома, товарищи бойцы, надо выполнять. Он, — указал на меня командир роты, — будет с вами проводить занятия. Слушайте его внимательно и запоминайте.

Так я стал в отделениях заниматься с бойцами изучением стрелкового оружия.

Химинструктор батальона просил на занятиях не забывать об устройстве противогаза, а политрук советовал иметь всегда за голенищем вместе с ложкой и газету. Я воспользовался советами политрука. В заключение занятий вытаскивал из-за голенища газету и взволнованно читал чеканные строки из статей Эренбурга:

«Боец, стой, и ты остановишь немца. Стой, и от тебя отступит смерть. Товарищу скажи: «Стой!» Другу скажи: «Не уйдем!» Родине ответь: «Я здесь — на посту!» Бей немца! Немец, убитый на правом берегу Дона, не перейдет на левый. Немец, утопленный в Дону, не полезет на Кубань. Бей, как можешь и где можешь! Стой и бей! Бей и стой!»

Командир роты был доволен моими занятиями и попросил начальника артснабжения полка оставить меня в роте еще на один месяц. Жил я вместе с ним в просторной хате, которая стояла в глубокой ложбине метрах в трехстах от окопов. За ней тянулась целая деревня пустых крестьянских домов. На ночлег я забирался на печку, куда натаскал травы. Трава сохла, и хата наполнялась ароматом сена. Командир роты занимал комнату за перегородкой, а связной и писарь хозяйничали в огромном пустом зале с рублеными стенами.