Григорий Родственников – Пристань звёздного скитальца (страница 10)

– Историю? Из жизни? – оживившись, уточнил гость.

– Ну да, простую историю.

Внезапно лицо богатыря просияло. Он вскочил со своего стула, подбежал к Сан Санычу, поцеловал его в щёку и изо всех сил обнял. Кости несчастного отельера затрещали. Проделав эту процедуру трижды, гость вернулся на своё место, чокнулся кружкой с воздухом и провозгласив: «За историю», в две секунды осушил её. Занюхав рукавом, он начал:

Вот, значица, первая моя история. Зовут меня Герасим. Герасим Анатольевич Лудищенко. Я – являюсь дворовым человеком у старой московской помещицы – Аглаи Филимоновны Лопухиной. День её был тёмен, а вечер её… – Герасим задумчиво посмотрел в пустую «рюмку». – А вечер её был ещё хуже, чем день. От этой старой чопорной клячи я претерпел многие страдания – в основном за длинный свой язык и за неуёмное своё красноречие. Ну и за правду страдал. Ибо один я из всей дворовой челяди не боялся обличать крепостное право – это позорное родимое пятно Самодержавия. За таковые вот и подобные свободолюбивые слова был я неоднократно порот на конюшне, приговаривался к сверхурочным работам. «Хорош ты мужик, Герасим! Складно сложен, да и силищи немеряной. Любая бы девка охотно пошла за тебя. Да вот одна беда – диссидент ты и вольнодумец поганый!» – так говаривали про меня люди. А посему так и оставался я жить бобылём.

А надо сказать, жило в ту пору при барыне большое количество всякого обслуживающего персонала: ну там башмачники, доктора, баристы, прачки и прочие приживалки. Так вот в один прекрасный день привезли нам такую цыпочку из дальней деревни, ммммм, – в этом месте рассказа Герасим сладострастно замычал. – Грудка маленькая, буквально с кулачок, – воодушевлённо жестикулируя, рассказывал Герасим, но зато зад…

– Избавьте меня ради Господа от этих скабрезных подробностей! – внезапно взмолился Сан Саныч. Со стороны могло бы показаться, что он выступает поборником нравственной чистоты – да где там! На самом деле уже второй год хитрый трактирщик пробивал себе лицензию на эротические и порнографические рассказы, да всё никак не мог пройти согласования в надзорном органе. А от попыток править ночами чужие истории, вставляя вместо смачных постельных сцен целомудренную постную белиберду, у него уже буквально сводило зубы. Вот и оставалось надеяться, что рассказчик сам заполнит смысловые лакуны, если вовремя его одёрнуть.

– Так вот на чём это я…? – смущённо продолжил Герасим. – Ах да, Танюшка. Отменная была работница, и девка складная. Одна беда – очень любила она крепкое словцо. Бывало, едет мимо нашего особняка гимназист какой на лисапеде, так наша Татьянка его так для острастки обложит трёхэтажным, что у того аж ноги от неожиданности в узел заплетаются, и он прям с этого лисапеда на землю и сверзается! Грешно вспомнить, да! – Герасим покрякал и удовлетворённо погладил свою пышную бороду. – Так вот помню, наплёл я ей всякого, и случилось у нас с ней ночью это самое, прямо на клумбе перед барским домом среди цветов.

– Любезный, я же, кажется, уже донёс до вас, что здесь интимные подробности вашей половой жизни никого не интересуют! – брезгливо и как-то сморщенно проскрипел Сан Саныч.

– Э, нет! – подняв указательный палец вверх, возразил крестьянин-богатырь, – отмести данную подробность, не повредив самую ткань моего повествования, увы, не удастся, ибо на неё крепко завязаны все последующие события, которые как плитки домино…

– Да что уж там, валяй! – обречённо произнёс Сан Саныч и плеснул сам себе водки. Похоже, этой ночью ему опять предстояла титаническая работа по смысловому обходу запрещёнки.

– Как на зло, Танюшка, горлица моя сизокрылая, во время этого самого дела орала – не могла она сдерживаться, страстная была девка! Ну, и конечно, разбудила барыню, которая тут же рядом, за открытой форточкой и почивала. – «Ну-ка, пойди, посмотри, кто это там у меня на клумбе так голосит», – говорит она одной из своих приживалок. «А это», – говорит ей приживалка, – «Татьянка, прачка твоя орёт, её этот ваш болтливый Гераська-дворник, прямо в цветочной клумбе приходует!»

«Что за безобразие! Да как это они так смеют?» – кричит тут барыня, – «Приведите-ка мне их сюда!» – ну привели нас, – я посмотрел на барыню и понял, что на этот раз она дела просто так не замнёт, и настроена она очень решительно. Пока из хозпостроек стекалась во двор охочая до новостей челядь, состоялся у нас с Аглаей Филимоновной эдакий безмолвный разговор. Она сначала молча показала на меня, потом провела пятернёй по горлу, изображая как бы перерезание горла ножом, и снова, сдвинув брови, уставилась на меня. Мой мозг бешено заработал в поисках выхода. Безумная старуха и правда могла бы приказать отрезать мне голову – ей это как два пальца. Тогда я незаметно так показал ей пальцем на Танюшку, а после повторил тот самый жест с перерезанием горла, и вопросительно уставился на барыню. Увидев это, она смягчилась и утвердительно кивнула мне головой. Потом она снова как бы незаметно указала на меня своим пальцем и сразу после этого большим пальцем на свои покои, мол, желает меня видеть прямо сейчас. Проклятое крепостное рабство, где ты не принадлежишь сам себе! – воскликнул Герасим и, как бы на секунду забывшись, с надеждой посмотрел на дно пустой «рюмки».

– И что же вы после этого? – участливо спросил Сан Саныч.

– Ну, я до самого утра… – Герасим ударил могучим кулаком о ладонь, но потом как-то опасливо огляделся и продолжил: – до самого рассвета, пока небо не подёрнулось нежной розовой дымкой облаков, а скотный двор не огласился задорным приветственным криком петуха, я, значица, пытался раздуть искры в давно погасшем и истлевшем костре, вдувая в него новые силы, пытаясь расшевелить и пробудить давно уснувшие чувства. И внезапно, превосходя мои самые смелые ожидания, усилия мои увенчались успехом. Уже первые лучи восходящего солнца игриво пробивались через тюль на окнах спальни, а расслабленно раскинувшаяся подле меня барыня смотрела одобрительно и даже ласково.

Сан Саныч поднял левую бровь, удивляясь, насколько ловко и художественно рассказчику удалось обойти довольно неоднозначную, по сути, безобразную сцену.

– А как же Танюшка, сохранились ли после всей этой истории её чувства к вам? – интервьюировал почти на автомате Сан Саныч.

– А что Танюшка? – затравленно сверкнул глазами богатырь. – На следующий день я вдруг ей предложил: «А пойдём, Татьянка, на Москву-реку на яликах покатаемся!» – там по три копейки был такой аттракцион. Она аж взвизгнула от радости, тут же нарядилась как на прогулку, а я взял, значица, в сумку большой камень гранитный обвязанный верёвкой. Она ещё по дороге меня спрашивала: «Герасик, а что это у тебя в сумке такое?», а я ей: «погодь, это будет сюрприз». Ну и как выплыли на середину, я посмотрел за борт и говорю: «Смотри-ка Таня, золотая рыбка!», а она «Где?» – ну я ей верёвку на шею накинул и тудысь, значица, камень, за борт. Круги на воде успокоились, а я поплыл обратно, и по пути очень я много думал и про самодержавие проклятое, и про необходимость революционного восстания рабочих масс, потому что видел, что нельзя уже дальше жить вот так вот…

Глядя на Сан Саныча, замершего с выпученными глазами, Герасим удовлетворённо продолжил:

– Не успел я причалить к берегу, как смотрю, в воде что-то беспомощно копошится, не может выбраться из водорослей. Вытащил – смотрю, собачка, ещё совсем щеночек. Ну, вынул я её, обтёр, сунул этот живой комочек за пазуху и побрёл домой.

– Му-Му? – вдруг спросил Сан Саныч.

– Что? – удивлённо спросил Герасим.

– Собачку назвали Му-Му?

– Да ну, нет! Я назвал эту собачку «Маман». И это тоже очень интересная и трогательная, но совсем другая история, – с этими словами Герасим требовательно стукнул по столу своей рюмкой прямо перед носом трактирщика. Делать нечего – снова пришлось наливать.

Когда последовала довольно предсказуемая история про то, какая собачка была умница, как её любила дворовая челядь, как она исправно защищала территорию и помогала нести службу дворника, Сан Саныча начало охватывать тревожное чувство дежавю. Не оттого, что он всё это читал уже у Тургенева, нет, тут было что-то другое, пока до конца ему не понятное.

– Всем была хороша псина, – продолжал Герасим, – но брехлива до одури! Вот так однажды ночью она ускакала на клумбы перед барскими покоями и давай там лаять. Я ей: «Маман, заткни свою поганую глотку!» – но эта сука была непреклонна и не думала униматься.

Мезенцев отметил про себя повторяющуюся структуру повествования. Не укрылась от его взора и неожиданная художественная вариация в том месте, где Герасим метафорически описывал очередную сцену отношений с пожилой женщиной:

– Вдохнуть в неё страсть в этот раз было столь же тяжко, сколь непросто вдохнуть энергию и краски бурного цветущего лета в потухший и бледнеющий ноябрьский пейзаж. Редко найдётся гениальный художник, способный на такое. Но я, как показал этот случай, вхожу в их число!

Далее следовала неизбежная сцена утопления питомца в Москва-реке, непонимающие глаза доверчивого существа уходящего под воду. Герасим даже довольно убедительно вытер слёзы рукавом:

– Проклиная, на чём свет стоит, существующий в России госстрой, причалил я свой ялик к берегу. И вот, привязывая верёвку к колышку, заметил я, как что-то крошечное, беспомощное трепещет в прибрежной грязи. Выловил я его, отёр о сюртук, пригляделся – хомячок!