Григорий Павленко – Волки (страница 8)

Десять дней она ждала этой минуты и до последнего не верила, что минута придёт. Дом остался за спиной, разобранный, запертый, уже чужой, и коробки в багажнике мягко толкались на колее. Ключи она оставила Зое, перекинулась с ней через забор парой слов — и всё. Четыре часа по шоссе — и город, своя квартира, Кир по выходным, обычная жизнь, в которой нет ни погреба с мамиными банками, ни выстуженных комнат.

Думать дальше она не стала: на остановке у поворота к станции стояли люди. Не двое-трое, как ждут по утрам автобус до райцентра, — десяток, а то и больше, плотной кучкой, и стояли, не глядя на дорогу, не на часы, а друг на друга, тесно, переговариваясь. Старуха в пуховом платке держала соседку за рукав. Мужик в спецовке, спиной к Ане, разводил руками. Пар от дыхания висел над ними общим облачком.

Аня сбросила было ногу — спросить, не стряслось ли чего, не перекрыли ли дорогу, — и тут же убрала. Не её забота. Что бы там у них ни случилось с автобусом, у неё своя машина и полный бак, и через минуту посёлок останется в зеркале навсегда. Она прибавила скорости и прошла мимо. В зеркале кучка качнулась, кто-то обернулся на звук мотора — единственный звук на всю улицу, — но она уже глядела вперёд.

Переезд она пролетела не притормозив. Шлагбаум торчал поднятый, будка дежурного — тёмная, дверь распахнута, внутри никого, хотя там всегда кто-нибудь да сидел. Поездов и не слышно было — со вчерашнего вечера. Ну и хрен с ними.

За переездом дома пошли реже, разбежались огородами, картофельными полями в седой стерне — и оборвались разом, как обрывается всякий посёлок на краю леса. Тракт уходил в стену елей, серую и глухую. Аня выдохнула — длинно, до самого дна, будто выдыхала разом все эти десять дней, — и прибавила газу. Дорога ушла в лес.

Теперь по обе стороны тянулись одни тёмные ёлки в седых космах лишайника, и между ними мелькали прогалы, заваленные палым листом и бурой папоротниковой ветошью. Посёлок пропал за первым же поворотом — весь, разом, с инеем, толпой и пустой будкой. Аня сбавила. Не от тревоги — спешить вдруг расхотелось. Печка грела ноги, мотор без натуги тянул вперёд, стволы плыли за стеклом один за другим, и в кои-то веки ей было просто, бездумно хорошо.

Летом лес тут был никакой — сырой, комариный, она его и не замечала, проезжая. А зимой эта самая дорога делалась другой.

Вспомнилось само, от вида тяжёлых еловых лап за стеклом: как ехали здесь под Новый год, давно, совсем маленькой. Она сидела сзади, в колючем пальтишке, прижавшись лбом к холодному стеклу, и считала ёлки, пока не сбивалась со счёта. Снег лежал на ветвях такими пластами, что гнул их книзу, к самой земле, и лес делался белый и ненастоящий — не лес, а сахарная декорация. Где-то с верхушки срывалась шапка снега и ухала вниз бесшумным взрывом, и освободившаяся ветка долго потом качалась вслед. Отец вёл медленно, фары выхватывали из темноты крутящуюся серебряную пыль, мать дремала у окна, и в машине пахло бензином, мандаринами из сумки и нагретой на печке шерстью варежек. Колёса мягко шуршали по укатанному снегу, дворники изредка сметали с лобового налипший снег, и под этот мерный шорох, в тепле, было так покойно, как покойно бывает только в детстве — на заднем сиденье, когда правит отец и можно ни о чём не думать, потому что взрослые знают дорогу. Тогда казалось, что едут в сказку и что сказка эта никогда не кончится.

Сказка кончилась, конечно. Дом, к которому они тогда ехали, она после возненавидела, сбежала из него при первой же возможности и потом годами возвращалась сюда как на повинность, считая дни до отъезда. И всё-таки лес ей соврать не давал. Лес был красивый. Что-то тёплое и совсем ненужное шевельнулось в ней — не то жалость, не то благодарность, непонятно к чему и за что. Не к посёлку же. К ёлкам, что ли?

Она усмехнулась про себя и не стала додумывать. Хорошо — и хорошо, чего там. Доедет до города — отоспится разом за все эти десять дней и за все двадцать лет.

Так она и ехала — на длинном пустом перегоне отдавшись дороге и теплу салона, думая о городе, — пока впереди, у обочины, из серой мглы не проступила машина.

Серая «десятка», носом к кювету, под углом, будто съезжала кому-то уступить да так и не выровнялась. Аня привычно сбросила, объезжая. Сломался кто-то, дело обычное: дотянули до леса, заглохли, бросили, пошли пешком или поймали попутку. Она и не вгляделась, скользнула взглядом и мимо. Только дверца со стороны водителя стояла настежь, и в салоне темнело брошенное тряпьё.

Вторая стояла через полминуты езды, тоже носом в кусты, тоже с распахнутой дверью. Аня объехала, на ходу подбирая объяснение — привычно, как все эти дни: бросили машину, ушли... а куда? В лес? Зачем человеку среди дороги лезть в чащу — за грибами, что ли? Да какие грибы в конце октября, по морозу. Не сходилось, и Аня бросила гадать. Только крепче сжала руль.

А третья развернулась поперёк всей полосы, носом к самому лесу, и Аня сбавила, протискиваясь по кромке обочины, чувствуя, как мягко вязнут колёса в подмёрзшей грязи. За третьей — четвёртая, пятая, дальше ещё, по обочинам, в кюветах, поперёк, — и у всех настежь двери. У всех. Это уже было не объяснить — ни грибами, ничем. Так не бросают сломавшуюся машину. Так бросают, когда выскакивают и бегут — не до ключей, не до дверей, не оглядываясь. Нога сама отпустила газ, и снизу, от живота, поднялся холод.

Авария, сказала себе Аня. Большая, цепью: гроза, гололёд, кто-то впереди встал, сзади влетели, и пошло. А где авария — там раненые, там нужна помощь. Эта мысль, привычная, рабочая, на секунду вернула ей твёрдость: есть беда — есть и порядок действий. Аня остановилась, выхватила телефон, набрала сто двенадцать.

Длинные гудки уходили в пустоту, один за другим. Она ждала, прижав трубку плечом, не сводя глаз с машин впереди: вот сейчас ответят, спросят, где, она скажет — трасса на город, лес за Боровым, авария, много машин, нужны спасатели. Гудок уходил за гудком. Сто двенадцать берут всегда, с первого, это служба, которая не спит никогда, — а тут никто не брал. Аня отняла телефон, глянула: три палочки сети, исправные. Вызов шёл. Просто на том конце никого не было.

Она сбросила, ткнула в браузер — забить «полиция Боровое», номер дежурной части, позвонить напрямую, людям, что тут, рядом, в посёлке. Колёсико покрутилось и стало. Страница не грузилась. И только тут Аня вспомнила, глупо, с опозданием: интернета нет. Не было все десять дней, не было и сейчас. Связь есть, а толку с неё — одно мёртвое колёсико на белом экране.

Аня сидела, держа в руке бесполезный телефон, и смотрела на машины. Полная сеть — и не докричаться ни до кого. Раз не дозвониться — надо глянуть самой. Вдруг там, в которой-нибудь, кто-то ещё остался: раненый, в шоке, не сумевший уйти. Так положено. По-человечески. Аня сунула телефон в карман и вышла.

Холод толкнулся в лицо, сухой и колкий, и она притворила дверь тихо, придержав, чтоб не хлопнуть, — сама не зная, перед кем осторожничает. Под подошвой хрустнул наледью асфальт, и в мёртвой тишине хруст вышел оглушительным. Аня замерла. За спиной ещё потрескивал, остывая, её мотор — единственный звук на всю дорогу. Лес стоял по обе стороны вплотную, чёрной стеной, и был так тих, так пуст — ни птицы, ни ветра в вершинах, — что не хотелось дышать. Она была тут одна. Открытая, тёплая, живая — посреди дороги, между чужих брошенных машин.

— Эй! — позвала она, и голос пропал в тишине, не отдавшись ничем. — Есть кто живой? Помощь нужна?

Никто не ответил. Аня пошла вдоль машин, заглядывая в каждую. Салоны стояли пустые, настежь. На торпеде одной лежал телефон, экраном вниз. В другой — термос в подстаканнике, на заднем сиденье свёрнутое одеяло. Дорожная мелочь, ничего особенного. Никто не паковался, не спасался, не бежал заранее — ехали люди в город по своим делам, пока с ними не случилось вот это.

А в третьей, на заднем сиденье, стояло детское кресло. Пустое. Ремень застёгнут — поверх пустоты, как застёгивают поверх ребёнка перед дорогой. Ребёнка не было. И где-то на самом краю мелькнул Кир — маленький, давным-давно вот так же пристёгнутый на заднем сиденье. Аня отвернулась.

Ни в одной — ни человека, ни крови, ни следа драки. Просто открытые двери да брошенные вещи, будто людей разом выдернули из машин, и не стало.

И на всём лежал иней. Аня тронула ладонью ближнее стекло: седое, в наледи — не утренней, свежей, как час назад на её капоте, а застарелой, копившейся не одну ночь. Палый лист намёрз на дворники. Эти машины стояли тут не ночь и не две — несколько дней. И значит, уже несколько дней единственная дорога из посёлка была вот такой, мёртвой, а никто не приехал, не убрал, не хватился. Некому было хватиться. Все, о ком в последние дни говорили вполголоса, — уехал да не звонит, задержался да пропал, — выезжали отсюда вот этой дорогой. Дорога тут одна. И вот они все — здесь.

Аня стояла у серой «десятки», у первой, и тут увидела то, чего из машины не разглядела. По дверце, по крылу, по крыше шли борозды. Глубокие, до самого металла, и краска завернулась по краям задиров. Стекло водительской двери выбито внутрь, осыпь на сиденье, и на осыпи серел иней. Аня смотрела, и привычная, услужливая мысль — что всему есть причина, что вот сейчас она её найдёт, назовёт, и станет легче, — эта мысль не шла. Зверь так не дерёт. Человек так не может. А борозды были — четыре в ряд, в железе.