Григорий Павленко – Спаси и сохрани (страница 4)
Подъём в шесть, как всегда. Двадцать пять папирос на день — первую выкурил у окна, пока денщик готовил бритвенный прибор. За окном — двор Ставки, мокрый булыжник, часовой у ворот, телеграфные столбы. Небо обложное, низкое, октябрьское.
Умылся, причесал бороду, подровнял ножницами — денщик точил их каждую неделю, и лезвия ходили гладко, и волосы падали в раковину, и вода уносила их, и это было правильно, и каждое утро одинаково. Надел форму: китель, ремень, сапоги. Посмотрел в зеркало — борода ровная, усы на месте. Хорошо. Вышел.
В коридоре уже ходили — шаги, голоса, запах свежего чая из буфетной. Ставка просыпалась, как просыпается штаб: от телеграфной к кабинетам, от кабинетов к коридорам, и к семи стучали пишущие машинки, и адъютанты несли папки, и пахло табаком и сосновыми стенами.
Завтракал стоя, в кабинете, пока Алексеев раскладывал на столе карту. Чай, сухарь, ломтик сыра. Алексеев докладывал — коротко, сухо, по пунктам: положение на Юго-Западном, Румынский фронт, снабжение, потери за неделю. Николай слушал, перебивал: «Номера дивизий?» — Алексеев назвал. «Когда ожидают пополнение?» — «К двадцатому, Ваше Величество.» — «Поторопите.»
Алексеев покосился, но промолчал.
Николай отпил чай, поставил стакан на край карты. Тонкое стекло в серебряном подстаканнике, Александра подарила, с монограммой —
— Что по связи с союзниками?
— Лондон — штатно. Париж — задержки, не докладывают о Западном фронте. Рим — без связи со вчерашнего дня.
— Что значит — не докладывают о Западном?
— Не знаю, Ваше Величество. Запрашивали дважды. Ответ: «Данные уточняются.»
Николай посмотрел на карту. Западный фронт — линия, нарисованная от моря до гор, тонкая, карандашная. По обе стороны этой линии — миллионы людей.
— Перехват?
Алексеев провёл пальцем по карте — от Берлина на восток, вдоль линии фронта.
— Немецкий эфир пуст, Ваше Величество. Третьи сутки. Ни военных, ни гражданских передач. Наши станции слушают — тишина.
— Третьи сутки.
— Так точно. Стокгольм через нейтральный канал сообщает то же: связь с Берлином потеряна. Вена — со вчерашнего дня.
Николай поставил палец на Берлин. Маленькая точка на бумаге, семь сантиметров от русской границы. Два миллиона жителей, тысячи радиостанций, телеграфных аппаратов. Тишина.
— Бухарест?
— Перебои. Связь нестабильная, но есть.
— Что говорят?
Алексеев помедлил.
— Говорят странное, Ваше Величество. Беженцы из Трансильвании рассказывают... — Он замолчал. Пальцы на карте, указательный и средний, чуть дрожали. — Рассказывают вещи, которым трудно найти объяснение.
— Какие вещи?
— Донесения неподтверждённого характера. Я распорядился перепроверить.
Николай не стал настаивать. Алексеев — человек точный, сухой, из тех, кто не скажет «странное», пока не уверен, что обычные слова не подходят. Если говорит «странное» — значит, и правда странное.
— Выслать разъезды к западной границе. Усилить наблюдение. Связь с Бухарестом — восстановить. Мне нужны данные, Михаил Васильевич, не слухи.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
Алексеев собрал карту, ушёл. Николай остался — допил чай, закурил. Стакан стоял на столе, и отражение свечи мерцало в серебре подстаканника, и было тихо, и дождь начинался за окном — мелкий, ровный, осенний.
Открыл дневник. Перо, чернила. Почерк ровный — двадцать лет одним и тем же пером, одним и тем же наклоном.
Закрыл. Аккуратно, промокнув страницу.
Пил чай. Дождь шёл.
До обеда — ещё три доклада. Снабженческий — полковник Нестеров, одышливый, с чернильным пятном на обшлаге, — цифры, таблицы: боеприпасы штатно, продовольствие — перебои на Румынском, медикаменты — нехватка. Николай подчёркивал и писал на полях: «поторопить», с датой. Санитарный — тиф на Юго-Западном, вакцина задерживается. Инженерный — мосты, дороги, двадцать минут. Подписывал, помечал, откладывал, курил — папироса за папиросой, пепельница полнела. Папка на стопку, край к краю.
В перерыве вышел — прошёлся по двору, двадцать минут, руки за спиной, шаг ровный. Булыжник мокрый, лужи, дождь перестал, но небо не разъяснилось — висело низко, без просвета. Вернулся.
Обедал с Алексеевым в столовой — маленькой, офицерской, с клеёнкой на столе: щи, каша, чай. Алексеев ел быстро, не глядя в тарелку, и постукивал пальцем по краю стакана — так делал, когда считал. Николай знал: думает о цифрах, о пустом эфире, о Стокгольме. Пусть думает. Для того и начальник штаба.
* * *
Письмо Александре писал после обеда, в кабинете, при закрытых дверях. Перо другое — тонкое, английское, ею подаренное. Бумага — тоже другая, не казённая, а из шкатулки, с водяным знаком. Их бумага.
Остановился. Перо над бумагой, капля чернил на кончике — не падает, держится. Париж не докладывает, и Гессен — это Германия.
Перо коснулось бумаги.
Перечитал. Сложил, вложил в конверт, надписал — её рукой заученный адрес, Царское Село, Александровский дворец. Запечатал. Положил на край стола, для адъютанта.
Посидел. За окном дождь не кончался — мелкий, монотонный, в сумерках. Закурил. Дым уходил к потолку, и потолок был низкий, деревянный, штабной. Сирень в Царском, июньская, густая, — Аликс срезала и ставила в спальне. Белые шторы. Ночь светлая. Её духи на подушке.
Не стал додумывать. Работа.
Перед вечерним докладом прошёлся по Ставке — каждый день одним и тем же маршрутом, не задумываясь: кабинет, коридор, лестница, телеграфная, назад. Двадцать минут. Размяться, посмотреть на людей.
Коридор — длинный, низкий, деревянный. Пахло сосной и папиросным дымом, и полы скрипели под каждым шагом, и скрип этот был знакомый, домашний — два месяца в Ставке, и каждая доска уже своя. Свет из окна ложился серый, дождевой, и пылинки висели в нём неподвижно, и за стеной стучала пишущая машинка — быстро, без пауз.
Офицеры, встречаясь, вытягивались. Николай кивал — каждому, по имени, если помнил, а помнил почти всех. У оперативной двое склонились над картой, один водил карандашом, второй качал головой, — оба замолчали при виде Николая, вытянулись, и Николай кивнул и прошёл мимо, и за спиной они снова склонились, и карандаш снова пошёл по бумаге.
Капитан Лебедев стоял у двери шифровального, бледный, в очках таких толстых, что глаза за ними казались маленькими. Держал папку, не открывал — ждал кого-то.
— Лебедев, что у вас?
— Перехват, Ваше Величество. Румынский участок. Обычный, ничего срочного.
— А необычный?
Лебедев моргнул за толстыми стёклами.
— Необычного нет, Ваше Величество. С запада — ничего. Вообще ничего. — Помолчал. — Третьи сутки.
Николай кивнул и пошёл дальше. На лестнице — полковник Мещерский, оперативный отдел, поднимался навстречу, козырнул. Усы у Мещерского были длиннее, чем у Николая, и это была их давняя, ни разу не произнесённая вслух конкуренция. Николай кивнул и чуть тронул свои — сверху вниз, — и Мещерский еле заметно улыбнулся. Мелочь, ерунда, но от этой ерунды становилось легче, как становится легче от чая, который не утоляет жажду, но греет руки.
На площадке между этажами вестовой сидел на подоконнике, привалившись к стене, — спал, голова откинута, рот приоткрыт, кружка в руке наклонилась, и чай остывал, и тонкая струйка пара ещё поднималась к потолку. Молодой, лет двадцати, из новых — Николай не помнил имени. Будить не стал. Прошёл тихо.
Телеграфная — в конце коридора, за поворотом. Дверь открыта, внутри стучали два аппарата: один частый, мерный — Юго-Западный фронт, рутинное; второй молчал. Телеграфист, молодой, рыжий, с чернильными пальцами, оторвался от ленты, увидел Николая и вскочил так быстро, что стул опрокинулся и ударился о стенку.
— Сидите, — Николай махнул рукой. — Что-нибудь с запада?
— Никак нет, Ваше Величество. — Телеграфист посмотрел на второй аппарат — тот, который молчал. — Тишина. С утра пробовал — запрос по нейтральному каналу. Без ответа.
— Как вас зовут?
Телеграфист покраснел — мгновенно, от шеи к ушам.
— Ефрейтор Кожин, Ваше Величество.