Григорий Павленко – Спаси и сохрани (страница 10)
Громов стоял и смотрел на пыль, которая была Фомичёвым. Мальчишкой, месяц на фронте, которого свои застрелили по дурости, а потом он встал, выгнулся наизнанку и пополз на своих.
Молчал долго. Потом сказал — тихо, себе, не Корнилову, не солдатам, никому:
— Спаси и сохрани.
Постоял ещё. Выпрямился, и голос стал прежним — фельдфебельским, ровным:
— Засыпать. Всё засыпать землёй. Жижу, пыль — всё.
Связист дозвонился до Ольховки к девяти. Романовский — голос ровный, но быстрее обычного:
— Лавр Георгиевич. На участке второй дивизии — то же. Три тела с ничейной. Четвёртый полк — пять. Стреляли — не брало. Потом один из солдат начал читать «Отче наш». Стало брать.
По всему корпусу. Не только здесь.
— Потери?
— Семеро ранены. Один убит — четвёртый полк, часовой, не успел.
Четвёртый полк. Без священника. Корнилов запомнил.
— Приказ по корпусу: тела с ничейной не трогать. Священников — к первой линии, всех, кто есть. Потери — полную сводку к полудню.
— Есть. — Пауза. — Лавр Георгиевич, вернитесь.
— После.
* * *
В перевязочном горела лампа — та, которую Прохор достал вчера. Пахло карболкой, кровью и мокрой шерстью — шинели раненых сохли у входа, и пар от них шёл густой, тёплый. На нарах лежали четверо. Зотов бинтовал пятого — привалившегося к стене, голова перевязана, бинт набухал красным, и раненый ругался вполголоса, монотонно, ни к кому, а Зотов мотал бинт и не слушал, и руки у Зотова ходили ровно, но лицо было белое.
Наташа стояла над шестым — молодым солдатом, который лежал тихо. Ран на нём не было. Руки тряслись мелкой дрожью, и он смотрел в потолок, и по лицу было видно, что потолка он не видит — видит что-то другое. Наташа держала его запястье, считала пульс, и пальцы её лежали на жилке ровно и точно, и руки не тряслись. Вчера они не тряслись над Степановой ногой. Сегодня — над этим. Те же руки.
— Сестра.
Наташа обернулась. Передник забрызган бурым — вчера был белый. Лицо — то же, серые глаза, прямые, — но под глазами тени, и косынка сбилась, и прядь волос прилипла к виску.
— Шестеро, ваше превосходительство. Двое тяжёлых. Огнестрельные — все. Пули наши, в наших же. — Помолчала. — Паника.
— Что с этим? — кивнул на солдата без ран.
— Контузия. — Помолчала. — Или не контузия. Я не знаю, как это называется. Он не ранен. Он видел.
Корнилов посмотрел на солдата. Молодой, безусый. Глаза открыты, руки трясутся, губы сжаты, смотрит в потолок. Видел. Все видели. Этот — не выдержал.
— Бинтов хватает?
— Бинтов хватает. Рук не хватает. — Потом, тише: — И морфия мало. Двоим тяжёлым нужно, а у меня на одного.
Раненый у стены застонал — громко, длинно. Наташа обернулась, посмотрела на него — секунду, не больше.
— Потерпите. У меня в Киевском госпитале полковник от укола в обморок падал. Вы хотя бы от чего-то настоящего стонете.
Раненый замолчал. Не от слов — от голоса: ровного, делового, без жалости и без жестокости. Вчера Корнилов слышал этот голос впервые, и подумал: работать можно. Сегодня слышал второй раз, и думал другое: она и Зотов — на полк, и первая ночь была такой, и будет ещё, и ещё.
Наташа поправляла повязку тяжёлому — быстро, точно, бинт ложился ровно, пальцы не замедлялись на крови. Она работала так, как Громов стрелял — без лишних движений.
Вышел.
* * *
Рапорт он писал в блиндаже, при свече.
Перечитал. Перечитал ещё раз.
Бред. Каждое слово — бред. «Тела ранее погибших». «Поднявшихся с ничейной полосы». «Молитвы полковым священником». Если бы ему прислали такой рапорт — он бы вызвал автора и спросил, давно ли тот пьёт.
Но это было. Он видел. Громов видел. Сорок человек видели — тридцать два, если считать тех, кто может связно говорить.
Поставил подпись. Отдал связисту. Вышел.
Небо — серое. Ровное. Низкое. Солнца не было утром. Не было в полдень. Не было сейчас.
Тронул крест в кармане. Тёплый — с того момента, как Василий начал кричать. Тёплый рядом с Василием. Холодный до Василия.
Корнилов достал тетрадь — другую, не для рапортов, маленькую, которую не отправлял, — и записал:
Интерлюдия. Последний немец
* * *
20 октября 1916 г., 06:00.
Смена прошла штатно. Потери за сутки: двое раненых (осколочные, эвакуированы), один убит (рядовой Мюллер, снайпер). Боеприпасы — комплект. Рацион доставлен вовремя, хлеб свежий. Погода — пасмурно, дождь к вечеру. Температура около пяти градусов. Настроение личного состава удовлетворительное.
Написал письмо Марте. Спрашивает, когда отпуск. Не знаю. Написал: «Скоро». Это неправда, но в письмах домой правды не бывает. Она шлёт носки. Носки хорошие, тёплые, шерстяные. Написал, что носки получил. Это правда.
20 октября 1916 г., 18:30.
Французы обстреляли в полдень — сорок минут, 75-мм, без пристрелки. Двое легкораненых. Укрепления в порядке. Ответный огонь по приказу командира батальона, двадцать снарядов. Результаты неизвестны.
Небо к вечеру — серое. Отмечаю отдельно, потому что не было облачности. Утром — пасмурно, облака, нормально. К шести — серое. Ровное. Не облака — именно серое. Как побелённый потолок. Ефрейтор Шмидт спросил, бывает ли так. Я сказал: бывает. Не уверен.
* * *
21 октября 1916 г., 06:00.
Ночь без происшествий. Потерь нет. Боеприпасы — комплект. Рацион — по графику.
Рассвета как такового не было. Стало светлее — и всё. Ни цвета, ни направления. Восток не отличается от запада. Компас работает.
Крысы ушли.
Пишу это отдельным абзацем, потому что это требует отдельного абзаца. За ночь — ни одной крысы. В траншее, где их было десятки, сотни, где они жили в стенках, бегали по настилу, грызли сухари и мёртвых, — ни одной. Рядовой Хофманн доложил в 04:20. Я проверил лично: первая линия, вторая, ходы сообщения, блиндажи. Ни одной. Ни живой, ни мёртвой.
Не могу это объяснить. Не пытаюсь. Фиксирую.
21 октября 1916 г., 11:00.
Французы не стреляли с утра. Ни одного выстрела. Наблюдатель докладывает: позиции заняты, движение есть, но не стреляют. Запросил разъяснения у батальона. Ответ: «Без изменений. Продолжать наблюдение.»
Холоднее, чем вчера. Значительно холоднее. Термометр показывает два градуса. Вчера было пять. Падение на три градуса за сутки — возможно, но воздух ощущается холоднее, чем два градуса. Как подвал. Как погреб, в который не заходили с осени.
Птиц нет. Ни утром, ни сейчас.
21 октября 1916 г., 19:00.
Французы не стреляли весь день. Ни разу. За четырнадцать месяцев на этом участке — не было ни одного дня без выстрела. До сегодняшнего.
Солдаты тише, чем обычно. Не могу описать точнее. Работают, несут службу, выполняют приказы — но говорят меньше. Шмидт, который обычно не замолкает, весь день молчал. Я спросил: «Что с вами, Шмидт?» Он посмотрел на меня и сказал: «Не знаю, герр лейтенант. Забыл что-то.» Спросил: «Что забыли?» Он: «Не знаю. Если бы знал — не забыл бы.»
Записал, потому что это третий за день, кто говорит одно и то же. Забыли что-то. Не знают что.
Связь с дивизией — штатно. Запросил обстановку на соседних участках. Ответ: «Без изменений.» Запросил данные из тыла. Ответ: «Без изменений.» Запросил Берлин. Ответ задерживается.