Григорий Павленко – Сосновка (страница 9)
Отдёрнула руку.
Серёга моргнул. Глаза – его, живые, сонные, мутные.
– А? – Потёр лицо ладонью. – Мариш, ты чего встала?
– Ты чего в темноте сидишь?
– Не спится. – Голос хриплый, обычный. – Воды хотел попить.
Встал, потянулся – хрустнуло в шее. Прошёл мимо, задел плечом – большой, тёплый, сонный.
– Пошли спать, Мариш. Холодно.
Ушёл. Шаги по коридору, скрип пружин – лёг.
Стояла на кухне. Одна.
Фонарь за окном горел ровно, тюль шевелилась от сквозняка, и тень на стене двигалась – медленно, как дыхание. Холодильник загудел, и Марина выдохнула. Не заметила, что задерживала.
Стакан на столе. Тот, что стоял перед ним. Взяла – убрать, машинально, руки сами, – и пальцы почувствовали: сухой. Провела большим пальцем по внутренней стенке. Сухой, чистый, как из шкафа. Ни капли.
Поставила стакан в мойку. Открыла кран – вода ударила в металл, оглушительно громко в ночной кухне, – закрыла. Упёрлась ладонями в раковину, стояла, глядя в тёмное окно. В стекле – её отражение: растрёпанная, бледная, тёмные круги, отпечаток подушки на щеке. Отвернулась.
Потёрла костяшку большого пальца – левой рукой, не замечая.
Фонарь. Тени. Полутьма. Будишь человека ночью – конечно, лицо другое. Секунду не узнаёшь – физиология. Она сама сейчас в окне себя не сразу узнала.
Нормально.
Вернулась в спальню. Легла. Серёга лежал лицом к стене, дышал ровно. Тёплый. Рядом.
Закрыла глаза.
Не заснула.
* * *
Утром – каша, чай, бутерброды. Марина двигалась на автомате: чайник, крупа, масло, ложка – тело знало порядок, голова могла не участвовать. И не участвовала. Стояла у плиты и смотрела, как пузырится молоко, и пузыри лопались мелко, часто, и ей казалось, что она слышит каждый.
Серёга ел. Не жадно, как вчера, но ел – хлеб, масло, колбаса, чай с двумя сахарами. Хмурый, невыспавшийся, но обычный. Ложка звякнула о стакан – размешал, отпил. Обычное утро.
Даша ковыряла кашу.
– Мам, я не хочу с комочками.
– Ешь.
– А без комочков можно?
– Даша. Ешь.
Даша вздохнула – тяжело, по-взрослому, – и стала есть. Потом, глядя в тарелку:
– Пап, а ты ночью у меня стоял.
Марина поставила чайник на плиту. Аккуратно. Не повернулась.
– Долго-долго стоял. Я проснулась, а ты у кровати. Я говорю «пап», а ты не отвечаешь. Потом я уснула опять.
Тихо. Серёга перестал жевать.
– Когда? – спросила Марина. Голос ровный – фельдшерский голос, которым спрашивала: «Где болит? Давно? Температуру мерили?»
– Ночью. Не знаю когда. Темно было.
– Даш, я не заходил к тебе. – Серёга. – Я пить вставал. На кухню.
– Заходил. – Без обиды, без спора. Факт. Доела кашу, отодвинула тарелку. – Мам, компот хочу.
Марина налила компот. Руки двигались сами: стакан, половник, стакан на стол. Голова считала: она нашла Серёгу на кухне. Даша говорит – стоял у кровати. Значит, сначала зашёл к Даше, потом – на кухню. И не помнит ни того, ни другого.
Серёга глянул на Марину. Марина – на него. Он не понимал. По лицу видно: не притворялся, не отнекивался – правда не помнил.
Даша убежала за портфелем. Серёга допил чай, поставил стакан.
– Сомнамбулизм, – сказала Марина тихо. – Лунатизм. Бывает от усталости.
– Я не лунатик, Марин.
– А как объяснишь? Ты сидел на кухне в темноте, глаза открытые. Я тебя окликнула – не слышал. И к Даше заходил – не помнишь.
Серёга помолчал. Потёр затылок.
– Устал, наверно. Не помню ничего.
– Вот и я говорю – устал. Людям снотворное назначают.
– Не надо мне снотворное.
Встал, забрал тарелку, поставил в мойку – и Марина знала: разговор окончен.
Промолчала.
По дороге в школу Даша рассказывала про Полину, про наклейки с котиками – рыжий самый лучший, а Настя говорит серый, но серый скучный, правда, мам?
– Правда.
– А ещё Полина говорит…
– Угу.
Утро серое, низкое – октябрьское, без солнца, без дождя. Дым из труб шёл вбок, не поднимаясь. Пахло печным – кто-то уже топил, рано в этом году. Под ногами гравий, лужи с тонким ледком по краям, Даша наступала на них специально – хруст, хруст, – а Марина шла рядом и старалась не думать. Получалось плохо. У поворота встретилась женщина в телогрейке – кивнула, Марина кивнула в ответ, не остановились.
– Мам, ты не слушаешь.
– Слушаю.
– Не-а. Я три раза сказала про Настю.
– Извини, Даш. Задумалась.
Даша посмотрела снизу – быстро, проверяя, – и не стала повторять. Шла молча, держась за руку. Ледок хрустел под ботинками.
У школы Марина присела на корточки, поправила шапку, поцеловала в макушку – пахло яблочным шампунем, вчерашним, еле уловимым.
– Давай, Дашка. Учись.
– Мам, а с папой нормально всё?
Марина посмотрела на дочь. Семь лет, круглое лицо, глаза серые, серьёзные – ждёт.
– Нормально. Беги.
Побежала – портфель подпрыгивал, шапка сползла набок. Марина стояла у ворот, пока не скрылась за дверью.
На работе, в перерыве, полезла в интернет: «сомнамбулизм у взрослых». Ходят во сне, утром не помнят – знакомое, из медучилища. Стресс, недосып, переутомление. Невролог.