Григорий Павленко – Сосновка (страница 10)

Закрыла вкладку. Невролог – в области, час на маршрутке. Серёга не поедет. «Не надо мне снотворное» – и это «не надо», его обычное, на всё, что связано с врачами. Ладно. Сама разберётся.

* * *

Крючок нашла в жестянке – в сенях, на полке, где Серёга хранил гвозди, шурупы, петли, уголки и всё, что «когда-нибудь пригодится». Копалась долго, пальцы в пыли и ржавчине. Оконный, латунный, с двумя отверстиями. Шурупы подобрала мелкие, для дерева. Отвёртку – крестовую, короткую.

Прикручивала снаружи Дашиной двери, пока та плескалась в ванной. Петлю – на косяк: шуруп пошёл туго, дерево старое, сухое, крошилось под остриём. Марина давила, провернула – раз, другой, – вошёл. Крючок – на дверь. Тоже туго, тоже с усилием, ладонь горела от ребристой ручки отвёртки.

Провернула. Вошёл. Тихо, плотно.

Сомнамбулам нельзя выходить. Так было написано: запереть двери, убрать острые предметы, не будить. Стандартная рекомендация.

Если Серёга встанет ночью – не зайдёт. Даша будет спать за закрытой дверью. Никто не будет стоять у кровати.

Подняла крючок, опустила. Щёлк. Подняла, опустила. Щёлк. Работает.

Из ванной – плеск, Даша пела что-то из мультика, неразборчиво, весело.

Убрала отвёртку. Стояла, глядя на крючок – маленький, латунный, блестящий на старом дереве.

Стандартная рекомендация.

Серёга лёг рано – в девять, может раньше. «Устал.» Отвернулся к стене, натянул одеяло.

Легла рядом. Потолок, трещина, темнота.

Дыхание ровное, глубокое. Не храпел.

Фельдшерский автомат включился сам: считать. Пульс, дыхание, давление – включается, как мигание, не выключишь. Норма для взрослого – двенадцать-двадцать вдохов в минуту. Серёга здоровый мужик, тридцать пять, курит – значит ближе к верхней границе.

Минута. Двенадцать.

Нормально.

Ещё минута. Одиннадцать.

Нижняя граница. Бывает – во сне замедляется.

Ещё минута.

Десять.

Ниже нормы. Или она неточно считает – без секундомера, в темноте, по ощущению. Минута – это долго. Может, сорок пять секунд. Может, семьдесят.

Начала заново.

Вдох. Пауза. Выдох. Вдох…

Пауза. Длинная – или нормальная? В темноте время тянется. Веки тяжёлые, слипаются. Весь день: ФАП, школа, ужин, посуда, крючок, шуруп, латунь.

Вдох…

Глаза закрылись. Марина дёрнулась, вынырнула – и потеряла счёт. Сколько? Девять? Восемь? Или она уже считала не вдохи, а собственные моргания.

Начала в третий раз.

Вдох…

Девять.

Глава 5. «Срыв»

Утро начиналось с крючка.

Шесть утра, ещё темно. Марина лежала секунду, слушая: дыхание рядом – глубокое, ровное. Серёга на месте. Проверка стала привычной, как нащупать тапки в темноте.

Встала, прошла по коридору босиком – осторожно, третья от спальни скрипит. Подняла крючок на Дашиной двери: щёлк. Открыла на ладонь. Ночник горел жёлтым, заяц на колпаке облезлый, знакомый. Даша спала – одеяло сбито к стене, нога торчит, пальцы растопырены, рот приоткрыт.

Закрыла дверь – не заперла, утро, можно.

Восемнадцать дней. Крючок ни разу не тронут. Серёга то ли перестал вставать по ночам, то ли не доходил до двери – Марина не проверяла. Камеру не ставила, муку на пороге не сыпала. Крючок держит – и хватит.

В кухне – своё, утреннее: чайник на плиту, масло на сковороду, яйца из холодильника. За окном серый октябрь, деревья голые, забор Фоминых виден насквозь. Листья облетели неделю назад, и лебеда на пустом участке через дорогу почернела от заморозков. Пахло утром – газом от конфорки, хлебом из хлебницы и чуть-чуть кошачьим от Барсикова места у двери. Сам Барсик не приходил недели три. Баба Валя говорила: «Кот как кот, ходит где хочет». Может, и так.

Серёга уже сидел за столом – одетый, куртка на стуле, от неё пахло деревом и холодом. Тёмные круги, щетина, пальцы вокруг кружки – не пил, грел руки. Поднял глаза, когда вошла.

– Яичницу?

– Угу.

Разбила два яйца, белок растёкся по маслу, зашипел. Сова на подоконнике стояла там же – косая, с одним глазом больше другого, Серёжина.

Дашка появилась: пижама с единорогами, волосы как воронье гнездо, глаза щёлочками.

– Мам… – зевнула. – Какао можно?

– Можно. Садись.

Даша забралась на стул, подтянула колени к подбородку, голову набок. Глянула на папу – тот пил чай, не поднимая глаз. На маму.

– Настя выздоровела. Можно после школы к ней?

– Посмотрим.

– Ну ма-ам.

– Я сказала – посмотрим.

Дашка надулась на секунду – привычно, не всерьёз – и начала напевать: «Три кота, три хвоста…» – переставляя куплеты, путая слова, подпрыгивая на стуле в такт. Серёга поднял голову, и лицо на секунду расслабилось – не улыбка, но размягчение, как будто что-то в нём вспомнило.

– Дашк, ты куплет перепутала.

– Не перепутала. Я так пою.

– А. Ну пой.

Марина ставила тарелки, наливала чай, подвигала хлебницу – руки на автомате, а голова считала. Не вдохи – дни. Невролог записан на третье ноября: областная поликлиника, доктор Рябов, кабинет двести четырнадцать. Серёга не знает. Попросит Лёху подвезти на «Ниве». Скажет: «Просто провериться, Серёж». Он скажет: «Мариш, я нормально». Она скажет: «Серёж» – тем голосом. И он поедет, потому что так у них работает, так работало двенадцать лет.

Серёга доел, ополоснул тарелку – раньше оставлял, теперь моет. Марина заметила, не прокомментировала. Новое – не обязательно плохое.

– Я к обеду. Подпол и стропила – завтра всё, Мариш.

– Хорошо.

Наклонился к Даше, поцеловал в макушку.

– Пока, букашка.

– Пока, пап!

Дверь хлопнула. Шаги по гравию – тяжёлые, быстрые, – калитка скрипнула, стукнула, и стало тихо.

Марина вытерла стол – горячая вода, тряпка, круговое движение. Даша допивала какао, оставив пенные усы на верхней губе.

– Даш, одевайся. Школа.

По дороге – десять минут, тот же маршрут: мимо забора бабы Вали с геранью в банках, мимо пустого участка с фундаментом и чёрной лебедой, мимо колонки на углу, которую кто-то не закрутил. Даша рассказывала: у Насти новая кукла, рука отламывается, починили скотчем, но скотч видно – «нечестная кукла». Марина слушала, держала за руку – пальцы холодные, варежки забыли, но Даша не жаловалась. Октябрь кончался, по утрам изо рта шёл пар.

У школьных ворот Даша обернулась, открыла рот – и передумала.