Григорий Павленко – Сосновка (страница 12)

– Спокойной ночи.

Тихо. Пробел, где должно быть слово. Ни он, ни она не сказали.

Марина вышла. Подняла крючок. Щёлк.

В кухне Серёга сидел за столом, голова в ладонях. Марина села напротив.

– Мариш. – Поднял голову. Глаза влажные, красные. Его. – Я не помню. Она разлила, и я… как будто включилось что-то. Как будто не я.

– Ты устал. Головинский, нервы. Бывает.

– Мариш, я чуть в Дашу…

– Не чуть. В стену. – Помолчала. – Серёж, к неврологу поедешь? Третьего.

Он опустил голову. Уставился на руки – долго, будто впервые. Перевернул ладонями вверх: мозоли, порезы, стружка под ногтями. Руки, которые режут дерево и рисуют зайцев и держат дочь. Руки, которые кинули кружку через кухню.

– Мне нормально. Не надо врачей.

Тихо, глухо. Рот уже не двигался, а звук ещё длился – долю секунды, не больше.

Или показалось.

– Серёж. Ты кинул кружку. Рядом с Дашей. Ей семь лет.

Молчал. Долго – десять секунд, двадцать. Марина считала, потому что фельдшер, потому что если не считать – тогда что.

– Ладно.

Ладно. Как сдача. Как «и так сойдёт». Его вечное, привычное, после которого ничего не менялось – проводка на изоленте, халтура вместо работы, «завтра починю, Мариш». Только теперь ладно значило другое.

Серёга встал, ушёл в спальню. Лёг. Через минуту – дыхание, глубокое, ровное. Как выключили.

Марина вытерла стол ещё раз – чистый, но руки двигались сами. Глянула на стену: пятно – тёмное, неровное, подсохшее. На столе лежал Дашкин рисунок – три фигурки, держатся за руки, дерево, солнце. Заляпанный яблочным соком, бумага набухла.

* * *

Утром Серёга лежал лицом к стене. Дышал глубоко, тихо. Марина оделась, не включая свет. Вышла, закрыла дверь.

Дашу собирала молча. Даша молча ела кашу, молча надела куртку, молча завязала шнурки – криво, но сама, не попросила. У порога остановилась – закрытая дверь спальни.

– Мам, а папа?

– Спит. Устал вчера.

– А.

Пошли. По дороге Даша не рассказывала про Настю, не пела, не подпрыгивала. Держала Маринину руку крепче обычного – пальцы мелкие, цепкие, тёплые через варежку – и молчала. Вчера в это время она пела «Три кота», путая куплеты. Сегодня – тишина, только шаги по мокрому гравию и откуда-то с Советской мотор «газели». Небо низкое, серое, октябрьское. Дым из трубы бабы Вали тянул вбок, к лесу. Обычные звуки, обычное утро – и дочь, которая разучилась болтать за одну ночь.

У школы Даша остановилась. Не побежала сразу – стояла, держа Маринину руку, и смотрела на дверь.

– Даш, иди. Опоздаешь.

– Мам… – Снизу вверх. Глаза – серьёзные, взрослые, не семилетние. – А папа больше не будет?

– Не будет. Он устал. Бывает.

Даша кивнула – маленькой, рассудительной головой, как будто записала.

– Пока, мам.

Пошла. Не побежала – пошла, придерживая портфель двумя руками. Не обернулась.

ФАП. Кабинет, хлорка, кушетка, холодильник с вакцинами. Знакомое, рабочее, надёжное. Здесь Марина на месте: здесь руки помнят, голова работает, и можно не думать про кружку, про стену, про голос с чужим дном.

Баба Зоя – к девяти, давление сто восемьдесят. «Помру, Марина Сергеевна.» «Не помрёте, Зоя Николаевна. Таблетку пейте и зятю привет.» Потом – мать с ребёнком: ангина, горло красное, направление в район. «А здесь нельзя?» «Нельзя. Мне его горло смотреть нечем. Езжайте.» Между пациентами – тишина кабинета, чай в кружке с надписью «Лучший фельдшер» – Дашкин подарок, буквы наклеены криво. Марина держала её обеими руками и не пила.

В обед заглянула Оксана – с почты, как обычно. Принесла конверт с прививочным планом, села на кушетку, поджала ноги.

– Мариш, ты бледная чего-то. – Помолчала, наклонила голову. – Серёга опять? Лёшка говорит, он чудной какой-то.

– Устал. Головинский доделывает, нервы.

– А, ну да. Мужики после стройки все такие… Мариш, а ты-то нормально?

– Нормально, Ксюш. Устала просто.

Оксана ушла. Дверь закрылась.

«Нормально. Устала.» Первые слова, которые были ложью – не полуправдой, не уклонением, а ложью. Марина знала, пока говорила. Проглотила, как таблетку, – «нормально» – и запила чаем, которого не чувствовала.

Потом сидела за столом и смотрела на прививочный план, пока буквы не расплылись.

Не позвонила маме. Что сказать? «Мам, Серёжа кинул кружку в стену. Рядом с Дашей.» Мама скажет: «Приезжай». И тогда – что? Забрать дочь, уехать, признать. Признать – что? Что муж болен? Что муж изменился? Что Марина, которая всегда справлялась, – не справляется?

Невролог. Третье ноября. Рябов, двести четырнадцать. У неё план.

У неё всегда план.

Вечер прошёл тихо. Серёга вышел к ужину – сел, положил себе, ел медленно, не поднимая глаз. Даша сидела напротив и тоже ела молча – каша, хлеб, чай. Ложки стучали о тарелки, холодильник гудел, часы на стене тикали. Звуки, которые раньше тонули в разговоре, – теперь заполняли кухню целиком.

Серёга глянул на стену – туда, где пятно. Отвёл глаза.

Укладывали Дашу порознь. Серёга зашёл на минуту, сказал «спокойной ночи». Даша ответила. Букашки не было – ни он, ни она, как будто слово стёрлось из языка, как будто никогда и не было никакой букашки.

Крючок – щёлк.

Ночью Марина сидела на кухне.

Ноутбук – старый, Серёгин, медленный. Экран светил синим в темноту, и кухня стала чужой – плоской, с тенями, которые двигались от каждого движения головы. Пятно на стене – в синем свете казалось чёрным.

Набрала: «агрессия у мужчин причины».

Страницы грузились медленно – интернет в Сосновке еле тянул, полоска ползла, замирала, ползла снова. Опухоль лобной доли: расторможенность, импульсивность, вспышки ярости, изменения личности. Марина читала и узнавала – каждый пункт, один к одному. Нарушения сна. Потеря аппетита. Снижение эмпатии. Знакомая клиническая картина, только пациент – через стену, на их кровати.

Перешла на форум: жена описывала мужа – «как подменили, другой человек, я его не узнаю». Год назад, Воронеж. Оказалось – менингиома, доброкачественная, удалили, восстановился. Марина закрыла вкладку. Слишком близко – и слишком похоже на надежду.

Отравление свинцом: старые дома, краска до восьмидесятого года, трубы. Головинский дом – сороковые? Пятидесятые? Свинцовые белила на стенах, старая краска крошится при разборке, дышит этим неделями. Проверить можно – анализ крови, направление из ФАПа. Завтра напишет.

Дальше: дебют шизофрении – поздний, но бывает. Биполярное расстройство. Эндокринология: щитовидная, тестостерон.

Знакомые слова, фельдшерские. Отсеять шум, найти конкретное. Каждому симптому – причина, каждой причине – врач, каждому врачу – кабинет.

Открыла блокнот – в клетку, из пачки для ФАПа. Написала:

1. Невролог – Рябов А.В., обл. поликлиника, каб. 214. 3/XI

2. Токсиколог – Новгород, обл. больница (узнать)

3. Психотерапевт – Ковалёв Д.Е., райцентр, по записи

Рука не дрожала. Почерк ровный, мелкий, фельдшерский. Конкретные фамилии, конкретные кабинеты. Она действует. Она контролирует.

Рядом – кружка чая. Зелёная, Дашкина запасная. Та, коричневая, с отбитой ручкой, – в мусорке, тремя кусками. Чай в зелёной остыл давно – серая плёнка, пакетик набух.

Из спальни: дыхание. Мерное. Глубокое.

Потёрла костяшку – привычно, не думая. Рука пустая. Никто не накрыл.