Григорий Павленко – Сосновка (страница 13)

Закрыла ноутбук. Экран погас, и кухня стала тёмной – только жёлтая полоска от ночника, из-под Дашиной двери.

Убрала блокнот в ящик. Закрыла.

Норма.

Глава 6. «Чужое знание»

Она проверила его сама.

Не сразу – сначала неделю смотрела, считала, записывала в блокнот. Потом, когда Серёга сидел на кухне и не двигался, а Даша была в школе, – достала тонометр, фонарик, молоточек. Сказала: «Дай руку.» Он дал. Спокойно, без вопросов, как дают руку медсестре в процедурном.

Давление – сто двадцать на восемьдесят. Пульс – шестьдесят. Рефлексы – живые, симметричные. Зрачки – равные, на свет реагируют. Координация – палец к носу, пяточно-коленная – без промахов. Всё, что она могла проверить фельдшерскими руками, – проверила. Норма.

Кровь отправила в районную лабораторию – общий анализ и на свинец, потому что Головинский дом старый, краска до восьмидесятого года, свинцовые белила. Результаты пришли в понедельник. Бланк лежал на столе рядом с Дашкиной запиской «МАМА ТЫ ЛУЧШАЯ», буквы вкривь, «Ш» с четырьмя палочками.

Норма. Всё норма. Всё, что она собирала по ночам – опухоль, отравление, дебют, – ничего.

Серёга закончил Головинский неделю назад. Пришёл, скинул ботинки, сел: «Всё, Мариш. Шабловский рассчитается.» Она ждала – вот теперь. Стресс уйдёт, нервы отпустят. Он начнёт шутить за ужином, чесать бровь, когда врёт, ухмыляться на Дашкины рисунки. Станет Серёжей.

Не стал. Утром – в мастерскую. Вечером – из мастерской. Между – стук из сарая, скрежет, иногда тишина. Ел мало. Молчал. Букашку – ни разу за одиннадцать дней.

Чай в кружке остыл. Серая плёнка, пакетик набух. Не допила.

До обеда – пациенты. Лена Морозова с грудничком: третий день сопли, тридцать семь и пять. Марина осмотрела горло, пощупала лимфоузлы – припухшие, но мягкие. ОРВИ. «Обильное питьё, Лен. "Нурофен" по весу. Если к пятнице не пройдёт – звони.» Лена записывала в телефон, кивала, ребёнок сидел на коленях, таращился на лампу, пальцы во рту. Марина выписала рецепт, протянула. Руки – уверенные, фельдшерские. Здесь они знали, что делать.

Дед Прохоров – за рецептом, мазь от суставов, каждый месяц одна и та же.

– Помогает?

– Не-а. Но мажу.

Марина выписала. Прохоров забрал бумажку, сунул в карман телогрейки, поднялся – колени хрустнули, – кивнул и вышел. Дверь за ним не закрылась до конца, сквозняк принёс запах крыльца: мокрое дерево, сигаретный дым, ноябрь.

Анна Степановна – давление сто шестьдесят, таблетку утром забыла.

– Анна Степановна, третий раз.

– Ой, Маринка, голова дырявая.

– Хотите, записку на холодильник напишу?

– Напиши. Большими буквами.

Марина написала «ТАБЛЕТКУ!» – фломастером, крупно, на листке из блокнота. Степановна спрятала в карман, погладила Маринину руку – ладонь сухая, горячая, старческая – и ушла.

Марина сидела за столом. Тишина кабинета, хлорка, кушетка у стены, холодильник с вакцинами гудел тихо, ровно. Листок с результатами в ящике – «астенический синдром». Она видела мужиков в Сосновке, которые спивались медленнее, чем менялся Серёга. Видела инсульты, деменцию, травмы – всё это выглядело иначе. У всего были названия, протоколы, направления. У того, что происходило с мужем, названия не было. Было «астенический синдром» и витамины группы В.

В обед – магазин. Ноябрь давил: небо серое, ровное, без щели. Лужи подёрнулись тонким ледком, под ним – грязь, и каждый шаг хрустел, а потом хлюпал. Деревья голые, чёрные на сером. Дым из бабы-Валиной трубы шёл вбок, не поднимаясь – тянул к лесу, как в безветрие. Фонарь у администрации моргал – гас, зажигался, гас. Никто не чинил. Темнело рано: в четыре станет черно.

Нина Павловна за прилавком. Платок, золотой зуб, глаза – рентген.

– О, Маринка. Хлеб, молоко?

– И масло.

– Маслице… – полезла под прилавок, и оттуда, снизу, не глядя: – А мужа-то давненько не видать. Болеет, что ли?

– Работает. Заказ.

– Лёха Фомин говорил – стучит и стучит. День и ночь. Мастерит чего?

– Мебель.

Нина Павловна выпрямилась, подала масло. Глаза – сочувственные, ищущие. В Сосновке магазин – это выпуск новостей. К вечеру три двора будут знать, что Серёга «стучит день и ночь», а Маринка «бледная и масло берёт».

– Спасибо, Нина Павловна.

– Маринк, если чего – ты заходи. Чайку попьём.

Вышла. Пакет оттягивал руку. Мимо лавочки, мимо администрации с выгоревшим флагом, мимо школы – окна светились жёлтым, крик на перемене, Дашкин класс на втором этаже, левое окно. Не зашла.

По дороге – телефон. Мама.

– Маринка! Забыла мать.

– Не забыла, мам. Работа.

– Дашка как?

– Хорошо. Учится.

– Серёжа?

Шаг. Каблук на ледяной корке – хрусть.

– Нормально.

– У тебя всегда нормально, Маринка. Других слов нет?

– Мам, мне на приём. Вечером позвоню.

Не позвонила. Домой к четырём – за Дашей в продлёнку, потом суп, потом уроки. Мимо мастерской прошла быстро, не останавливаясь. Свет горел – жёлтая полоска из-под двери сарая. Стук. Тихий, мерный. Не строгание и не молоток – глуше, как скоблят по чему-то твёрдому. Марина дошла до крыльца, поставила пакет на ступеньку, сняла перчатку.

Стук прекратился. Тишина – три секунды, пять. Потом – голос. Серёгин. Тихий, неразборчивый. Не к ней. К дереву? Он иногда ворчал на сучок, когда строгал, – «ну куда ты, сука», – но это было другое. Ритм другой. Размеренный, без пауз, как читал что-то по памяти.

Ещё голос. Тот же – но ниже, и интонация чужая. Ответ? Эхо от стен сарая?

Подняла пакет. Зашла в дом.

Даша сидела за столом – тетрадка, ручка, язык набок.

– Мам, «жи-ши» через «и», да?

– Да.

– А Настя говорит через «ы».

– Настя много чего говорит.

Даша вздохнула, уткнулась в тетрадку. Марина чистила картошку – нож по кожуре, длинная спираль падала в раковину, холодная вода по пальцам. За окном – двор, сарай, жёлтая полоска. Тишина. Стук не вернулся.

К семи хлопнула дверь. Шаги по двору, крыльцо, сени. Запах – не дерева, не стружки. Земли. Сырой, глинистой, подпольной. Головинский кончился неделю назад, а запах остался. Въелся.

Серёга вошёл. Сел. Руки на стол – тяжёлые, неподвижные. Ногти чёрные от чего-то: не стружка, не грязь – тёмное, въевшееся, как от угля. Марина поставила тарелку – картошка, тушёнка, хлеб. Он ел медленно, не поднимая глаз. Челюсть двигалась, ложка – рот, ложка – рот.

Даша за столом рисовала – альбом, карандаши, сопение. Подняла голову:

– Пап, смотри. Это кот. У Насти такой.

Протянула альбом. Серёга посмотрел – мельком, вскользь, как на стену.

– Угу.

Даша опустила альбом. Губу не прикусила, не надулась. Молча продолжила рисовать. Привыкла.

Тишина. Ложки о тарелки. Часы на стене. Холодильник загудел, сова на подоконнике стояла косо, как всегда, – Серёжина, с одним глазом больше другого. Обычная кухня, обычный ужин. И Серёга сказал:

– У Головина собака была. Найда. Рыжая, ухо порвано.